Совет Каиафы

(Лк. XI, 53, 54; Ин. ХI, 47, 48)

Когда он сказал это, начали ученые пастыри жестоко налегать на Иисуса и допрашивать его о многом.

Они ухитрялись, как бы им уличить его его же словами, чтобы обвинить его.

И вот архиереи, пастыри собрались в совет и сказали: что будем делать? человек дает такие доказательства своей истины.

Так если оставим его, то все поверят в него. И придут римляне и заберут наш город и наш народ.

Если оставим его, все поверят, а все поверят, то римляне заберут нас. Стих этот замечателен потому, что он ясно определяет то значение учения Христа, которое понимали иудеи и их пастыри, и которого умышленно хотят не понимать наши пастыри.

Иисус учит тому, что Бог – дух, что служить ему надо духом и на деле, что противиться злу нельзя, что надо покоряться ему, что разных царств и народностей нет, потому что вместо прежних царств земных проповедуется царство Божие, где каждый свободен и зависит только от Бога. И понятно, что если поверят этому, то придут римляне и совсем заберут нас. Римляне теперь все?таки чувствуют, что они имеют дело с народом, а тогда заберут, как стадо баранов. И это – то самое учение, которому все начинают верить. Понятно, почему, если все поверят, то римляне заберут нас, и почему надо прекратить эти фантазии.

Вот что говорит церковь (Толк. Ев.):

И придут римляне и пр.: с их точки зрения и в этом была правда, и страх перед римлянами был не неоснователен; восстание народное было бы для римлян предлогом уничтожить и ту тень самостоятельности, которая еще осталась у иудеев как нации. В случае сильного восстания народного римляне, действительно, овладели бы и местом сим, т. е. Иерусалимом, как столицею нации и средоточием всей жизни народа – религиозной и политической, с его храмом, богослужением и пр., овладели бы и самим народом, т. е. уничтожили бы самое политическое бытие его как нации – отдельной политической единицы.

Не понимая учения, как оно есть, выходит путаница, и нужно искусственное объяснение, что будто бы восстанет народ и римляне вынуждены будут подавить восстание. Все одинаково говорят это, но все они одинаково, очевидно, говорят вздор, потому что не от чего быть восстанию. Если все поверят, то все будут подставлять левую после правой, все будут отдавать кафтан и рубаху. Отчего же восстание? Не восстание, а то, что если все поверят, государства иудейского не будет, войск не будет, судов не будет, богатств, податей не будет – это понятно.

(Лк. XIX, 48, 47; Ин. XI, 49–52)

И не могли придумать, что сделать, потому что народ привязался к нему и слушал его.

И архиереи и ученые искали, как бы погубить его.

Один из них, Каиафа, он был архиереем в этот год, сказал им: вы ничего не понимаете.

Вы не рассуждаете, что нужно, чтобы один человек умер для народа, и

это он сказал не за себя, но так как он был архиереем в этот год, то он пророчествовал, что нужно Иисусу умереть для народа.

И не только для народа, но для того, чтобы дети Божий были соединены воедино.

Стих 50 гл. XI Ин. почему?то во всех переводах переведен неправильно. Ни по чему не выходит, чтобы сказано было, что "лучше умереть одному человеку за людей (искупление), нежели…", а сказано просто, что лучше погибнуть одному человеку, чем всему народу. Это опять один из примеров небрежности отношения к слову Евангелия. Один перевел неправильно, и все, как бараны, повторяют ту же ошибку.

Слова в стихе 52 очевидно прибавлены для того, чтобы слова Каиафы, прямо относящиеся к иудеям, отнести к будущей церкви. Каиафа говорит просто, что ему надо умереть и для блага народа и для единства веры, то же самое, что всегда говорили гонители еретиков. Кажется, совершенно ясно. В Евангелии по случаю казни Христа, после обличения пастырей и указаний на то, что вся кровь невинная от Авеля до наших дней на них, указывается, как именно они проливают эту кровь во имя каких?то рассуждений. И церковь так привыкла безнаказанно лгать, что она наивно выставляет преступность рассуждений Каиафы, забывая, что она точно так же рассуждала 1800 лет и теперь рассуждает перед казнями. Но церковь забыла то, что она сама себя уличает, потому что для нее весь центр тяжести этих трех стихов заключается в том, что, по ее понятиям, тут высший каламбур и Каиафа нечаянно стал пророком. Вот что она говорит (Толк. Ев.):

Из лукавого сердца произошли слова, заключающие чудесное пророчество… Он (Каиафа) сказал это с злобным помыслом, но благодать духа уста его употребила для предсказания о будущем.

Но каламбура не могло быть для автора, потому что он и понятия не имеет о догмате искупления; он просто говорит, что Каиафа, человек, сам от себя не мог сказать, что надо Иисуса убить, но он сказал это потому, что, будучи первосвященником, считал себя в праве изрекать пророчества о том, в чем будет благо народа. Другого ничего не сказано, и мы никакого права не имеем приписывать этим словам другого значения, тем более, что при том значении, которое дает этим словам церковь, получается только ни к чему ненужный каламбур, а при настоящем значении получается глубокий смысл, связанный со словами о том, что вся кровь падает на пастырей, и поучение о том, как дурно и безумно во имя пророчества о благе народа убивать людей. Следующий стих показывает опять, что это не вставочное предложение, а разъяснение мысли, вследствие которой иудеи окончательно решили, что надо его убить.

(Ин. XI, 53–57; Ин. XII, 1; Ин. XI, 8?10)

С этого дня они решили, что убьют его.

Но Иисус не показывался иудеям, но ушел ближе к пустыне, в город Ефраим, и там проживал с учениками своими.

Дело было близко к пасхе иудейской. И много народа пришло в Иерусалим из деревень на пасху, чтобы приготовиться к празднику.

И искали Иисуса и говорили между собой в храме: что думаете, ведь не придет он на праздник?

И дали пастыри архиереи приказ, что если кто узнает, где он, чтобы открыли, чтобы им силом взять его.

За шесть дней до пасхи пришел Иисус в Вифанию.

И сказали ему ученики: учитель, теперь архиереи хотят камнями побить тебя, и опять идешь туда.

И отвечал им Иисус: в сутках двенадцать часов света. Если кто ходит при свете, то не спотыкается, потому что видит свет мира.

Только кто ночью ходит, тот спотыкается, потому что в том нет света.

В это место я вставляю 8,9,10 стихи XI главы Ин. как более уместные здесь.

(Ин. XII, 2–8; Ин. XII, 12–14)

И в Вифании сделали ему ужин. И Марфа служила.

А Мария, сестра ее, взяла фунт масла душистого, чистого, дорогого и помазала ноги Иисусу и волосами своими вытирала их. И горница наполнилась духом от масла.

И сказал Иуда Искариотский, одни из учеников его, тот, который выдаст его;

масло это продать бы за 300 денег да раздать нищим!

Он сказал это не потому, что он заботился о нищих, а потому, что был вор и носил ящик.

И сказал Иисус: пускай, она это сделала на день погребения моего.

Нищие всегда у нас будут, а я не всегда.

На ране весь народ, который шел на праздник, услышал, что Иисус идет в Иерусалим.

И взяли они ветви и вышли ему навстречу и закричали: благословен идущий во имя Бога, царь Израиля.

А Иисус нашел осленка и сел на него.

Стихи с 14 по 18 говорят о значении того, что Иисус сидел на осле. Стихи эти ничего не показывают и ничего не изменяют, и потому они не нужны.

(Мр. XI, И; Мф. XXI, 10–12; Ин. ХII,19, Mp.XI, 18; Ин. XII, 20–26)

И въехал Иисус в Иерусалим.

И когда он въехал, поднялся весь город и спрашивал: кто это?

Народ говорит: это Иисус, пророк из Назарета Галилейского.

И вошел Иисус в храм и, войдя в храм, выгнал всех тех, что продавали и покупали.

Пастыри же говорили друг другу: смотрите, чего же еще? весь мир за ним пошел.

И придумывали, как бы погубить его, потому что боялись его тем, что народ восхищался его учением.

Были же некоторые греки из тех, которые пришли на праздник.

Вот эти?то подошли к Филиппу и сказали ему: господин, мы хотим Иисуса видеть,

Филипп пошел и сказал Андрею. А Андрей и Филипп сказали Иисусу.

И Иисус на ответ сказал им: пришел час, когда признается сын человеческий.

Вы сами знаете, что если зерно пшеничное, упав на землю, не умрет, так и останется одно. А умрет, то принесет много плода.

Тот, кто боится за свою жизнь, тот погубит ее. А кто не бережет своей жизни в этом мире, сохранит ее в жизнь истинную.

Если мне кто служит, тот пусть и следует за мной. Где я, там и мой слуга. Тот, кто мне служит, того почтит мой Отец.

Вся речь Иисуса, после того как он узнал, что греки или вообще язычники хотят быть его учениками, вызвана сознанием того, что наступила решительная минута. Но для объяснения не нужно допускать никаких пророческих мыслей в Иисусе. Самое положение и без того ясно. По всему учению своему Иисус, без всякого сравнения, ближе к язычникам, чем к иудеям. Говоря с иудеями, он говорил еще словами их писания, обходил их святыни, но вот являются язычники, желающие быть его учениками.

Язычники, по понятиям иудеев, – это отверженцы, безбожники, подлежащие избиению, и вдруг он оказывается заодно с язычниками. То он как будто исправлял закон иудейский, был пророком иудейским, и вдруг, одним сближением с язычниками, оказывается явно, что он, по понятием иудеев, – язычник. А если он язычник, то он должен погибнуть, и уже нет ему спасения.

И вот это?то сближение с язычниками вызывает в нем решительные слова, выражающие непреклонность его убеждения. Язычник – ну язычник, говорит он себе. Я то, что я есмь. И вы, как хотите, понимайте меня. Я погибну, но зерно должно погибнуть, чтобы дать плод.

(Ин. XII, 27, 28, 31)

Теперь жизнь моя решается и что же скажу? Отец, спаси меня от часа этого! Но ведь я для этого и шел к этому часу.

Отец, прояви себя!

Теперь приговор миру, теперь тот, кто владеет миром, будет выкинут вон.

Стихи 29, 30 пропускаются как непонятные и ненужные. До сих пор Иисус говорил с учениками, теперь же он обращается ко всему народу и к грекам.

(Ин. XII, 32)

И если вознесусь над землею, то всех привлеку к себе.

33 стих совершенно излишен, в особенности потому, что вопрос иудеев (ст. 34) уже вовсе не относится к крестной смерти Иисуса Христа, а только к возвеличению сына человеческого.

(Ин. XII, 34)

И сказал ему народ: мы знаем из закона, что владыка не изменяется вовек, как же ты говоришь, что нужно быть возвеличену сыну человеческому? какой такой сын человеческий?

Здесь подразумевается, какой сын человеческий должен быть вознесен: который не изменяется, как вечное начало.

Иисус и евреи понимают, о чем говорят они. Иисус говорит о том, что он привлечет всех к себе, что когда он возвысится над землей, то и будет то, что соединит всех, т. е. владыка жизни, Христос. Евреи очень ясно понимают его слова и говорят: но как же сказано, что Христос всегда неизменен, а ты говоришь, что Христос этот, владыка, есть не что иное как человек, который вознесется над землею? Что же такое этот вознесенный над землею человек? И Иисус прямо отвечает на их вопрос, что этот вознесенный над землею человек есть свет разумения.

(Ин. XII, 35)

И сказал им Иисус: еще не долго свет в вас есть. И ходите, пока есть свет, чтобы не захватила вас темнота. Кто ходит в темноте, тот не знает, куда идет.

Переводы большей частью передают меж вами, тогда как ясно сказано, что он в людях, в самих людях этот свет.

(Ин. XII, 36, 44–50; Ин. ХII,36)

Пока есть в вас свет, верьте в свет, чтобы быть сынами света.

Иисус заговорил громким голосом: тот, кто верит в мое учение, верит не мне, но тому, кто послал меня.

И тот, кто понимает меня, понимает того, кто послал меня.

Учение мое есть свет, тот, который пришел в мир, чтобы всякий верующий в него не оставался в темноте.

И если кто слышит мои слова и не держит, я не приговариваю его, потому что я призван не приговаривать людей, но спасать людей.

Тот, кто не соединяется со мной и не принимает моих слов, и в том есть тот, кто приговарит его. Разумение, которое я высказал, оно?то приговаривает его до последнего дня.

Потому что не я от себя говорил, но пославший меня Отец мой, он?то дал мне заповедь, что сказывать и говорить.

И знаю, что заповедь эта – жизнь вечная. То, что я говорю, я говорю, как сказал мне Отец. То и говорю.

Так сказал Иисус и отошел и скрылся от них.

Так вот что сказал Иисус про язычников, когда его вызвали на то, чтобы он ясно сказал, что такое их Христос и его сын человеческий. Он просто и ясно сказал: сын человеческий владыка жизни, основа его учения – есть свет. В каждом из вас есть этот свет, и живите этим светом, и будете сынами света. И больше ничего.

Вслед за этими стихами следуют ненужные рассуждения о согласии этого места с пророчеством и затем рассказ о том, как подействовали эти слова на народ. После этого рассказа продолжается речь Иисуса, хотя и не объяснено, по какому случаю и когда она сказана. Речь эта есть продолжение предшествующей и потому должна быть соединена с ней; стихи же о том, как подействовала она на народ, должны быть перенесены после речи.

(Ин. XII, 42, 43)

Но, однако, вместе с начальниками многие поверили в его учение, но от пастырей не признавались, чтобы их не отлучили от церкви.

Потому что они дорожили суждением людским более, чем Божьим.

ОБЩЕЕ ПРИМЕЧАНИЕ

Несколько раз уже пастыри Моисеевой церкви хотели как?нибудь прекратить ту проповедь, которая разрушала все их учение и обличала их ложь. Они пытались доказать ему несправедливость его учения, но всякий раз их доводы только утверждали его, и они чувствовали свое бессилие; но для них признать или не признать его учение имело другое значение, чем для простых людей. Простой человек, познав истину, отвергал заблуждения и радовался. Пастырь же, учитель, признав истину, должен признать то, что он был обманщик. Этого?то и не хотели и не могли признать пастыри. Они жили благом не истинным, и потому истинное благо было ненавистно им. После обличения пастырей ученики видели, что ему не сдобровать, если он пойдет в Иерусалим, и уговаривали его не ходить и боялись. Они боялись, чтобы с ним не случилось чего дурного. Но он сказал им: разве может случиться что?нибудь дурное с тем, кто знает, что делает? Как не спотыкается тот, кто ходит днем, так и не может быть дурного с тем, кто живет при свете и светом истины. Я ношу в себе свет истины, и пока во мне свет, не может быть дурного. Ну что же, если и будут оплевывать и сечь, и бить, и убьют даже сына человеческого, они убьют тело, а сын человеческий восстанет. Но ученики не понимали этого. Они пришли в Вифанию, близ Иерусалима, и архиереи и фарисеи узнали, что он идет и народ все больше и больше пристает к нему. Что нам делать, думали фарисеи, все верят ему, верят, что власть не нужна, что богатства не нужны, что народность не нужна. Если все поверят, другие народы заберут нас и отберут от нас все то, что для нас так кажется важно.

На совещании Каиафа говорит: разумеется, погибнет народность наша и вся наша гражданская жизнь, если мы допустим этого человека продолжать свою проповедь. Надо скорее убить его. Лучше один человек погибнет, чем народность, государство, и решили убить его. И решился убить его не Каиафа – человек, но Каиафа первосвященник. Он, во имя своего пророчества о том, что будет хуже для народа, отступил от закона не убей. Необычайна слепота людей, утверждавших себя христианами. Все зло, совершаемое ими, предвидено в Евангелии и прямо указано на него. Государственные соображения становятся вразрез с учением Бога, и следование государственным соображениям приводит к убийству Иисуса?бога, по учению церквей. Можно ли сильнее и очевиднее показать зло, вытекающее из государственных соображений, и можно ли сильнее запретить его? И вот 1800 лет христиане казнят во имя государственных соображений.

И вот в Иерусалиме к Иисусу приходят язычники и хотят быть его учениками. Он смущается на мгновение, когда ему приходится вполне и явно отречься от иудейства и признать то, что он ближе к язычникам, чем к иудеям, но это смущение продолжается недолго. Он говорит себе: чего же я боюсь; я ведь этого только желал и теперь желаю, чтобы проявилась воля Бога. И он говорит прямо, что Христос, которого они ждут, не что иное как то, что есть в человеке свет разумения, что надо жить светом этого разумения, чтобы иметь жизнь истинную, и что это не он выдумал, а это воля Бога – начала всего. Кто верит мне, тот верит тому, кто послал меня. Если кто не верит, то в нем есть тот, кто судит его. Разумение судит его. Свет этот есть в вас, и вы живете этим светом, он есть жизнь, и будете сынами света.

У него спрашивают: кто сын человеческий? Как ему яснее сказать? сказать: это я, они бы имели право понять ложно; сказать: это вы – то же самое. Он сказал то, что составляло его учение сына человеческого,  – что он есть свет, посланный в мир, он же есть жизнь и им одним надо жить.