Речь о народных изданиях

Вотъ что: давно уже — какъ я запомню — летъ 30, завелись люди, которые занимаются темъ, чтобы сочинять, переводить и издавать книги для грамотнаго простонародья, — т. е. для техъ людей, которые и по малограмотности и по тому обществу, въ которомъ они живутъ, и по бедности не могутъ выбирать книги, а читаютъ те, которыя попадаютъ имъ въ руки. Людей, такихъ издателей, — было довольно много и прежде — особенно развелось ихъ много после воли, и съ каждымъ годомъ, по мере того, какъ увеличивалось число грамотныхъ, увеличивалось и число сочинителей, переводчиковъ и издателей, и теперь дошло до огромнаго количества. Сочинителей, составителей, издателей народныхъ книгъ теперь бездна, но какъ было и прежде, такъ и теперь еще не установилось правильное отношенiе между читателями изъ беднаго народа и сочинителями и издателями. Какъ прежде чувствовалось, что тутъ что-то не то, такъ и теперь, несмотря на то, что масса книгъ издается для народа, чувствуется, что если не все эти книги, то большинство не то, что сочинители, составители и издатели не достигают того, чего хотятъ, и читатели изъ народа не получаютъ того, чего хотятъ.

Нельзя ли поправить это дело?

Прежде чемъ говорить о томъ, какъ, я думаю, можно попытаться поправить это дело, надо уяснить себе хорошенько и самое дело и въ чемъ оно состоитъ.

<Дело это, по моему, самое важное въ мiре, которому только можетъ разумный человекъ посвятить свои силы. Дело — въ духовномъ общенiи людей. Дело въ распространенiи света истины. Дело — въ единенiи людей около единой истины.

Дело это состоитъ изъ двухъ деятельностей: изъ желанiя людей, знающихъ больше другихъ, сообщить свои знанiя не знающимъ и изъ желанiя незнающихъ узнать.>

Дело несомненно состоитъ въ томъ, что одни люди, знающiе, богатые и переполненные знанiемъ, желаютъ сообщить это свое знанiе другимъ — лишеннымъ его. <Съ другой стороны> и незнающiе ничего или очень мало люди сидятъ съ раскрытыми на всякое знанiе ртами и готовы проглотить все, что имъ дадутъ. Чего же казалось бы лучше? Люди просвещенные хотятъ поделиться съ другими, да еще такимъ добромъ, которое не уменьшается отъ того, что его раздаютъ другимъ. Казалось бы, только пожелай делиться просвещенные, и голодные будутъ довольны. А въ деле передачи знающимъ знанiй выходитъ совсемъ не то. Сытые не знаютъ, что давать, пробуютъ то то, то другое, и голодные, несмотря на свой голодъ, отворачиваютъ носы отъ того, что имъ предлагаютъ. Отчего это такъ? Я вижу только три причины: одна, что сытые не накормить хотятъ голоднаго, а хотятъ настроить голоднаго известнымъ, для сытыхъ выгоднымъ образомъ; другая, что сытые не хотятъ давать того, что точно ихъ питаетъ, а даютъ только ошурки, которые и собаки не едятъ; третья, что сытые совсемъ не такъ сыты, какъ они сами воображаютъ, а только надуты, и пища-то ихъ самихъ не хороша.[75]

Только этими тремя причинами можно объяснить те неудачи, которыя до сихъ поръ всегда сопутствовали попыткамъ изданiя народныхъ книгъ.

По разрядамъ этихъ причинъ можно подразделить все неудачныя, издававшiяся и издающiяся до сихъ поръ книги.

Одни не знанiя хотятъ сообщить народу, а хотятъ возбудить въ нихъ известное настроенiе, почему нибудь желательное для издателей. Это все 2-й, 3-й и 10-й руки религiозныя изданiя — монастырей, Исакiевскаго собора, Петровскаго монастыря, Пашковскiя, распространенiя душеполезныхъ и т. п. Все книги эти не передаютъ никакихъ знанiй и не захватываютъ интереса читателя — потому именно, что авторы ихъ не передаютъ техъ основъ, которыя привели ихъ къ известному настроенiю, а прямо <и большею частью бездарно и глупо> передаютъ самое настроенiе. Лучшимъ образцомъ этаго страннаго уклоненiя отъ цели и совершенной безполезности могутъ служить Пашковскiя изданiя, — какъ умирающему сказали: «Кровь Христа спасла тебя», и онъ обрадовался и умеръ счастливый и т. п. <Надо передать народу въ книге те основы, то ученiе, которое приводитъ къ такому настроенiю, а не самое настроенiе.> Ошибка всехъ этаго рода книгъ въ томъ, что <известное такое или иное религiозное настроенiе, вытекающее изъ чтенiя священнаго Писанiя,> можетъ быть передаваемо только художественнымъ произведенiемъ, не есть дело знанiя, которое можетъ быть передаваемо книгой, но есть дело жизни. — Все же, что можетъ быть передаваемо книгой, есть самое священное писанiе Отцевъ церкви, религiозныя изследованiя, а не настроенiе; настроенiе можетъ быть передаваемо только художественнымъ произведенiемъ. Всякая книга необходимо должна быть или разсужденiе, или сообщенiе знанiй, сведенiй, или художественное произведенiе. Эти же книги — ничего. Все ихъ право на существованiе есть какое-нибудь часто очень странное настроенiе автора и наивное убежденiе, что настроенiе это можетъ быть передано первыми попавшимися словами и образами. — Очень понятно, что голодные никакъ не хотятъ принимать то подобiе пищи, которое бьетъ на то, чтобы ихъ какъ-то настроить по новому, непривычному имъ.

Другой разрядъ книгъ, и самый большой, это ошурки — та пища, которая не годится сытымъ, — «отдать ее голоднымъ». Къ этому разряду принадлежатъ, во первыхъ, все Пресновскiя изданiя — Весельчаки разные, <стихотворныя пакости>, Похожденiя Графа и, во вторыхъ, — отчего же не сказать правду, — все решительно, все забракованное для насъ, сытыхъ. Ведь это не шутка, а каждому случалось слышать: я никуда не гожусь, не попробовать ли писать для народа? Въ этомъ разряде есть прямо книги, невольно попадающiя въ народъ вследствiи ходовъ народной книжной торговли, но большая часть сознательно пишется нами для народа, т. е. пишется людьми, забракованными для насъ, но для народа считающимися годными. — Въ этомъ отделе вся педагогическая народная литература — разныя исторiи и разсказы, — все составленные теми людьми, которые очень хорошо знаютъ про себя и про которыхъ другiе знаютъ, что они для насъ не годятся, а для народа — нетолько сойдетъ, но даже прекрасно. Мы такъ привыкли къ этому, что для народа сойдетъ то, чего мы не едимъ, что многiе, и я въ томъ числе, и не замечаемъ всю нелепость такого сужденiя. То, что для насъ, десятковъ тысячъ, не годится, то годится для милiоновъ, которые теперь сидятъ съ разинутыми ртами, ожидая пищи. Да и не въ количестве главное дело, а въ томъ, при какихъ условiяхъ находимся мы, не признающiе годными для себя это кушанье, и въ какихъ условiяхъ они, для которыхъ мы признаемъ кушанье годнымъ? Мы, не признающiе этихъ ошурковъ, напитаны уже хорошо. Мы и учились, и ездимъ, и языки знаемъ, и выборъ, и разборъ книгъ передъ нами; если мы и проглотили немножечко ядку, нашъ организмъ справится съ нимъ. А они, <голодные>, — девственны — ядокъ во всехъ формахъ — и лжи художественной, и фальши всякаго рода, и логическихъ ошибокъ — попадаетъ въ пустой желудокъ. Имъ — ничего: сойдетъ! Въ бочке меду такая грубая вещь, какъ ложка дегтя, испортитъ все дело, а въ деле духовномъ эта ложка дегтя еще мельче и еще ядовитее. Ауербахъ, помню, сказалъ очень хорошо: для народа — самое лучшее, что только есть, — только оно одно годится. Точно также какъ для ребенка годится только самая лучшая <и нежная> пища.

Третiй разрядъ книгъ — эта наша самая пища, но такая, которая годится намъ, сытымъ съ жиру, которая надуваетъ насъ, но не кормитъ и отъ которой, когда мы предлагаемъ ее народу, онъ тоже отворачивается. Эти книжки это: Пушкинъ, Жуковскiй, Гоголь, Лермонтовъ, Некрасовъ, Тургеневъ, Толстой — съ прибавленiемъ историковъ и духовныхъ новейшихъ писателей — наша новая литература за последнее 50 летiе. Мы питаемся этимъ, и намъ кажется, <что> это самая настоящая пища, а онъ не беретъ. Тутъ есть недоразуменiе, и это-то приводитъ меня къ главной моей мысли, и поэтому объ этомъ надо поговорить поподробнее.

Всегда ли это такъ было или только въ наше время, но вотъ что случилось теперь. Все мы, образованные люди, очень образованы, и мы все знаемъ и не запнемся, или редко, передъ какимъ нибудь именемъ великаго человека мысли и не скажемъ фразу, которая покажетъ, что мы ужъ давно хорошо знаемъ то, что сделалъ этотъ человекъ, и повторять, что мы все знаемъ, излишне. Но я теперь убедился, что изъ 10 случаевъ 9, если два собеседника упомянули о Сократе, о книге Іова, объ Аристотеле, объ Эразме (несмотря на то, что прибавятъ: Ротердамскiй), о Монтенье, о Данте, Паскале, Лесинге и продолжаютъ говорить, предполагая, что оба знаютъ то, о чемъ упомянули, подразумевая известныя мысли, что если ихъ спросить, что они подразумеваютъ, они не будутъ знать — ни тотъ, ни другой. (Я по крайней мере былъ въ такомъ положенiи 1000 разъ.) Я убедился, что въ наше время мы, образованные люди, выработали (въ особенности школой) искусство притворяться, что мы знаемъ то, чего не знаемъ, делать видъ, что вся духовная работа человечества до насъ намъ известна; выработалось искуство освободиться отъ необходимости знанiя прошедшаго, и живемъ только крохотнымъ знанiемъ настоящей деятельности человеческаго ума или последняго — много, много — пятидесятилетiя. У насъ выработалось искусство быть вполне невежественнымъ съ видомъ учености. Мы знаемъ десятыя, двадцатыя, уменьшенныя, исправленныя отраженiя мыслей великихъ умовъ и совсемъ не знаемъ ихъ и считаемъ даже, что ихъ и не нужно знать. Что теперь, nous avons chang? tout ?a,[76] какъ говорилъ мнимый докторъ у Мольера, оправдываясь въ томъ, что печень оказалась не на той стороне, где нужно. — Мы, образованные люди, ужасно озабочены о томъ, чтобы узнать, что въ прошломъ месяце написано: такой-то и такiе-то нами любимые писатели или ученые въ Европе, мы считаемъ стыднымъ не знать того, что было написано ну двадцать, ну 30 летъ тому назадъ, но дальше мы уже нейдемъ. Да и невозможно — некогда. Мы, какъ такой чудный географъ, который бы изучилъ все ручейки и холмики своей волости, не имеетъ понятiя объ Амазонке, рекахъ и Монбланахъ всего мiра, и воображаетъ, что знаетъ все реки и горы. Я убедился, что мы известными прiемами образованiя, культурой заслоняемъ отъ себя всю огромную область истиннаго образованiя и, копошась въ маленькомъ заколдованномъ кружке, очень часто открываемъ съ большимъ трудомъ и гордостью то, что давно открыто моряками. Мы стали ужасно невежественны. (Какъ ни странно сказать, внешнее класическое образованiе много способствовало этому. Голову даю на отсеченiе, если хоть одинъ ученикъ классической гимназiи прочелъ для себя, для удовольствiя, Ксенофонта или Цицерона, на которомъ его мучали 8 летъ.)

[77]Мы стали невежественны потому, что навсегда закрыли отъ себя то, что только и есть всякая наука — изученiе техъ ходовъ, которыми шли все великiе умы человечества для уясненiя истины. Съ техъ поръ, какъ есть исторiя, есть выдающiеся умы, которые сделали человечество темъ, что оно есть. Эти высоты умственные распределены по всемъ тысячелетiямъ исторiи. Мы ихъ не знаемъ, закрыли отъ себя и знаемъ только то, что вчера и третьяго дня выдумали сотни людей, живущихъ въ Европе. Если это такъ, то мы и должны быть очень невежественны; а если мы невежественны, то понятно, что и народъ, которому мы предлагаемъ плоды нашего невежества, не хочетъ брать его. У него чутье не испорченное и верное. —

Мы предлагаемъ народу Пушкина, Гоголя, не мы одни: Немцы предлагаютъ Гете, Шиллера, Французы — Расина, Корнеля, Буало, точно только и свету, что въ окошке, и народъ не беретъ. И не беретъ, потому что это не пища, а это hors d’oeuvres, десерты. Пища, которой мы живы, не та — пища эта — все те откровенiя разума, которымъ жило и живетъ все человечество и на которомъ выросли Пушкины, и Корнели, и Гете. И если изъ насъ кто сытъ, то сытъ только этимъ, и этимъ только можно питаться не народу одному, но всякому человеку.

И вотъ это то разсужденiе приводитъ меня къ началу — къ тому, какъ поправить то дело, что люди знающiе хотятъ передать свои знанiя народу, а народъ не беретъ. Чтобы поправить это дело, надо, первое, перестать делать то, что не нужно и вредно. Надо признать невозможность передачи черезъ книги известнаго настроенiя народа, надо понять, что только поэзiя, которая независима отъ целей, можетъ передавать настроенiе, a дидактическiя, не имеющiя ни разумнаго, ни научнаго, ни художественныхъ достоинствъ, не только безполезны, но вредны, возбуждая презренiе къ книге.

Надо признать то, что народъ есть люди такiе же, какъ мы, только ихъ больше насъ и они требовательнее и чутче къ правде, и что потому все, что не совсемъ хорошо для насъ, совсемъ дурно для народа.

И третье главное: надо признать то, что для того, <чтобы давать другимъ, надо знать, что то, что мы даемъ, хорошо и нужно. Надо признать, что мы сами невежественны, что намъ не учить надо какой то народъ, отдельный отъ насъ, а что намъ всемъ надо учиться, и чемъ больше, темъ лучше, и чемъ въ большей кампанiи, темъ лучше.> Народъ не беретъ нашей пищи: Жуковскаго, и Пушкина, и Тургенева — значитъ пища — не скажу дурная, но не существенная. <Есть у насъ хорошая, та самая, которая напитала насъ — дадимъ ее, онъ возьметъ, a нетъ, то давайте <вместе> прiобретать ее. Вся неудача происходитъ отъ путаницы понятiй: народъ и мы — не народъ, интелигенцiя. Этаго деленiя не существуетъ. Мы все безразлично отъ рабочаго мужика до Гумбольта имеемъ одни знанiя и не имеемъ другихъ. Одинъ больше имеетъ и больше ему недостаетъ. Другому больше недостаетъ, и онъ меньше имеетъ.[78] Разница между людьми состоитъ только въ томъ, что однимъ более, другимъ менее доступно знанiе.

Надо найти ту, которая существенна. Если мы найдемъ ее, то всякiй голодный возьметъ ее. — Но мы такъ пресыщены, что намъ трудно изъ всей массы нашей пищи выбрать существенное. И вотъ этотъ-то выборъ и сделаетъ тотъ, кто голоденъ. Онъ не станетъ отворачиваться отъ настоящей пищи изъ каприза. Если онъ возьметъ пищу, значитъ это настоящая. Но у у насъ мало этой пищи — мы сами бедны. Мы забыли все то, чемъ вскормлены, все существенное и пробавляемся hors d’oeuvre’oмъ. Давайте искать ее. Если мы признаемъ, что мы сами невежественны, то мы поймемъ, что намъ не учить надо какой-то отдельный отъ насъ народъ, а что намъ всемъ надо самимъ учиться, и чемъ больше, темъ лучше, чемъ въ большей компанiи, темъ лучше. Пускай исчезнетъ прежде всего это искуственное деленiе: народъ и не народъ, интелигенцiя (этаго деленiя и не существуетъ; сколько я знаю грамотныхъ мужиковъ, несомненно более способныхъ учиться, чемъ кандидаты университета), а будетъ учиться не въ маленькомъ классе, у маленькаго учителя и вместе въ милiонномъ классе у великаго вековаго учителя, и будетъ учить не десятокъ приготовленныхъ студентовъ въ маленькой аудиторiи, a милiоны всехъ читающихъ. Эта то общность ученiя и будетъ главнымъ ручательствомъ его существенности, будетъ проверкой, откидывающей все ложное, искуственное, временное.

Учить и учиться? Но какъ?

<Прежде всего, сообщая другъ другу все те мысли и знанiя великихъ умовъ, которыя были, излагая ихъ книги доступнымъ языкомъ.>

[79]Соберемтесь все те, которые согласны въ этомъ, и будемъ, каждый въ той области, которая ему больше знакома, передавать те великiя произведенiя ума человеческаго, которыя сделали людей темъ, чемъ они есть. Соберемтесь, — будемъ собирать, выбирать, групировать и издавать это.

Сноски

75. Зачеркнуто: Все три причины эти я вижу въ техъ неудачахъ, которыя до сихъ поръ сопутствовали всемъ попыткамъ изданiя книгъ для народа.

76. [мы всё это переменили,]

77. Абзац редактора.

78. Зачеркнуто: Но мы все ищемъ знанiя и любимъ его. И давайте делиться имъ все безъ всякаго различiя. Давайте учиться другъ у друга и учить другъ друга.

79. Абзац редактора.

422. Пругавин. «Запросы народа и обязанности интеллигенции в области просвещения и воспитания» изд. II, Cпб. 1895, стр. 276.

423. Том 85, стр. 27.

424. Том 85, стр. 30.

425. Там же, стр. 106.