Франсуаза

РАССКАЗ ПО МОПАССАНУ.
I.

3-го мая 1882 года из Гавра отплыл в китайские моря трехмачтовый корабль «Богородица-Ветров». Он сдал свой груз в Китае, взял там новый груз, отвез его в Буэнос-Айрес и оттуда повез товары в Бразилию.

Переезды, повреждения, починки, затишья по нескольку месяцев, ветры, сгонявшие корабль далеко с дороги, морские приключения и несчастия задерживали его так, что он четыре года проплавал по чужим морям и только 8 мая 1886 года пристал к Марселю с грузом жестяных ящиков с американскими консервами.

Когда вышел корабль из Гавра, на нем были капитан, его помощник и 14 матросов. Во время путешествия один матрос умер, четыре пропали при разных приключениях и только девять воротились во Францию. Вместо выбывших матросов на корабле наняли двух американцев, одного негра и одного шведа, которого нашли в одном кабачке в Сингапуре.

На корабле подобрали паруса и завязали на мачте крест-накрест снасти. Подошел буксирный пароход и пыхтя потащил его на линию кораблей. Море было тихо, у берега еле-еле плескался остаток зыби. Корабль вошел в линию, где стояли вдоль набережной бок о бок корабли из всех стран света, и большие, и малые, всяких размеров, форм и оснасток. «Богородица-Ветров» стала между итальянским бригом и английскою галеттой, которые потеснились, чтобы дать место новому товарищу.

Как только капитан разделался с таможенными и портовыми чиновниками, он отпустил половину матросов на всю ночь на берег.

Ночь была теплая, летняя. Марсель был весь освещен, на улицах пахло едой из кухонь, со всех сторон слышались говор, грохот колес и веселые крики.

Матросы с корабля «Богородица-Ветров» месяца четыре не были на суше и теперь, сойдя на берег, робко, по-двое шли по городу, как чужие, отвыкшие от городов люди. Они осматривались, обнюхивая улицы, ближайшие к пристани, как будто чего-то искали. Четыре месяца они не видали женщин, и их мучала похоть. Впереди их шел Селестин Дюкло, здоровенный парень и ловкий. Он всегда водил других, когда они сходили на берег. Он умел находить хорошие места, умел и отделаться, когда надо было, и не ввязывался в драки, что частенько бывает с матросами, когда они сходят на берег; но если драка завязывалась, то он не отставал от товарищей и умел постоять за себя.

Долго матросы толкались по темным улицам, которые, как стоки, все спускались к морю и из которых несло тяжелым запахом подвалов и чуланов. Наконец Селестин выбрал один узкий переулок, в котором горели над дверями выпуклые фонари, и вошел в него. Матросы, зубоскаля и напевая, шли за ним. На матовых раскрашенных стеклах фонарей были выписаны огромные цифры. Под низкими потолками дверей сидели на соломенных стульях женщины в фартуках; они выскакивали при виде матросов и, выбегая на середину улицы, загораживали им дорогу и заманивали каждая в свой притон.

Иной раз в глубине сеней нечаянно распахивалась дверь. Из нее показывалась полураздетая девка в грубых бумажных обтянутых штанах, коротенькой юбке и в бархатном черном нагруднике с позолоченными позументами. «Эй, красавчики, заходите!» звала она еще издали и иногда выбегала сама, цеплялась за кого-нибудь из матросов и тащила его изо всех сил к дверям. Она впивалась в него, как паук, когда он волочит муху сильнее себя. Парень, размякший от похоти, упирался слабо, а остальные останавливались и смотрели, что будет; но Селестин Дюкло кричал: «не здесь, не заходи; дальше!» И парень слушался его голоса и силой вырывался у девки. И матросы шли дальше, провожаемые бранью рассерженной девки. На шум вдоль всего переулка выскакивали другие, накидывались на них и хриплыми голосами нахваливали свой товар. Так они шли всё дальше и дальше. Изредка попадались им навстречу то солдаты, стучавшие шпорами, то по одиночке мещанин или приказчик, пробиравшиеся в знакомое место. В других переулках светились такие же фонари, но матросы шли дальше и дальше, шагая через вонючую жижу, сочившуюся из-под домов, полных женскими телами. Но вот Дюкло остановился около одного дома получше других и повел туда своих ребят.

II.

Матросы сидели в большой зале трактира. Каждый из них выбрал себе подругу и уж не расставался с ней весь вечер: такой был обычай в трактире. Три стола были сдвинуты вместе, и матросы прежде всего выпили вместе с девками, потом они поднялись и пошли с ними наверх. Долго и громко стучали толстые башмаки двадцати ног по деревянным ступенькам, пока они все ввалились через узкие двери и разбрелись по спальным комнатам. Из спальных комнат они сходили опять вниз пить, потом опять шли наверх.

Гульба шла в развал. Всё полугодовое жалованье пошло зa четыре часа разгула. К одиннадцати часам они все были уже пьяны и с налитыми кровью глазами несвязно кричали, сами не зная что. У каждого на коленях сидела девка. Кто пел, кто кричал, кто стучал кулаком по столу, кто лил себе в глотку вино. Селестин Дюкло сидел среди товарищей. Верхом у него на коленке сидела крупная, толстая, краснощекая девка. Он выпил не меньше других, но не был еще совсем пьян; у него в голове бродили кое-какие мысли. Он разнежился и искал, о чем бы заговорить с своею подругой. Но мысли приходили ему и тотчас же уходили, и он никак не мог поймать их, вспомнить и высказать.

Он смеялся и говорил:

— Так, так-то... так-то... И давно уж ты здесь?

— Шесть месяцев, — отвечала девка.

Он кивнул головой, как будто одобрял ее за это.

— Ну что же, и хорошо тебе?

Она подумала.

— Привыкла, — сказала она. — Надо же как-нибудь. Всё же лучше, чем в прислугах или прачках.

Он одобрительно кивнул головой, как будто и за это он одобрял ее.

— И ты не здешняя?

Она покачала головой в знак того, что не здешняя.

— Дальняя?

Она кивнула.

— А откуда?

Она подумала, как будто припомнила.

— Из Перпиньяна я, — проговорила она.

— Так, так, — проговорил он и замолчал.

— А ты, что же, моряк? — спросила теперь она.

— Да, моряки мы.

— Что ж, далеко были?

— Да не близко. Всего насмотрелись.

— Пожалуй, и вокруг света ездили?

— Не то что раз, чуть не два раза объехали.

Она как будто раздумывала, припоминая что-то.

— Я чай, много встречали кораблей? — сказала она.

— А то как же.

— Не попадалась вам «Богородица-Ветров»? Такой корабль есть.

Он удивился, что она назвала его корабль, и вздумал пошутить.

— Как же, на прошлой неделе встретили.

— Правду, в самом деле? — спросила она и побледнела.

— Правду.

— Не врешь?

— Ей-Богу, — побожился он.

— Ну, а не видал ты там Селестина Дюкло? — спросила она.

— Селестина Дюкло? — повторил он и удивился и испугался даже. Откуда могла она знать его имя?

— А его разве знаешь? — спросил он.

Видно было, что и она чего-то испугалась.

— Нет, не я, а женщина тут одна его знает.

— Какая женщина? Из этого дома?

— Нет, тут поблизости.

— Где же поблизости?

— Да недалеко.

— Кто же она такая?

— Да просто женщина, такая же, как я.

— А зачем же он ей нужен?

— Почем же я знаю. Может, землячка его.

Они пытливо смотрели прямо в глаза друг другу.

— Хотелось бы мне повидаться с этой женщиной, — сказал он.

— А зачем? Сказать что хочешь?

— Сказать...

— Что сказать?

— Сказать, что видел Селестина Дюкло.

— А ты видел Селестина Дюкло? И жив он, здоров?

— Здоров. А что?

Она замолчала, опять собираясь с мыслями, и потом тихо сказала.

— А куда же идет «Богородица-Ветров»?

— Куда? В Марсель.

— Правду?! — вскрикнула она.

— Правду.

— И ты знаешь Дюкло?

— Да ведь сказал, что знаю.

Она подумала.

— Так, так. Это хорошо, — тихонько сказала она.

— Да зачем он тебе?

— А коли увидишь его, ты ему скажи... Нет, не надо.

— Да что?

— Нет, ничего.

Он смотрел на нее и тревожился всё больше и больше.

— Да ты-то знаешь его? — спросил он.

— Нет, не знаю.

— Так зачем же он тебе?

Она, не отвечая, вдруг вскочила и побежала к конторке, за которой сидела хозяйка, взяла лимон, разрезала его, надавила соку в стакан, потом налила туда воды и подала Селестину.

— На, выпей-ка, — сказала она и села, как и прежде сидела, ему на колени.

— Это зачем? — спросил он, взяв от нее стакан.

— Чтоб хмель прошел. Потом скажу. Пей.

Он выпил и утер рукавом губы.

— Ну, говори, я слушаю.

— Да ты не скажешь ему, что меня видел, не скажешь, от кого слышал то, что скажу?

— Ну, хорошо, не скажу.

— Побожись!

Он побожился.

— Ей-Богу?

— Ей-Богу.

— Так ты ему скажи, что его отец умер, и мать померла, брат тоже помер. Горячка была. В один месяц все трое померли.

Дюкло почувствовал, что вся кровь его стеснилась у сердца. Несколько минут просидел он молча, не зная, что сказать, потом выговорил:

— И ты верно знаешь?

— Верно.

— Кто ж тебе сказал?

Она положила руки ему на плечи и посмотрела прямо в глаза.

— Побожись, что не разболтаешь.

— Ну, побожился. Ей-Богу.

— Я сестра ему.

— Франсуаза! — вскрикнул он.

Она пристально посмотрела на него и тихо-тихо пошевелила губами, почти не выпуская слов:

— Так это ты, Селестин!!

Они не шевелились, замерли, как были, смотря в глаза друг другу.

А вокруг них остальные орали пьяными голосами. Звон стаканов, стук ладонями и каблуками и пронзительный визг женщин перемешивались с гамом песен.

— Как же это так? — тихо, так тихо, что даже она едва-едва разобрала его слова, проговорил он.

Глаза ее вдруг налились слезами.

— Да так, померли. Все трое в один месяц, — продолжала она. — Что ж мне было делать? Осталась я одна. В аптеку, да к доктору, за похороны троих... продала, что было вещей, расплатилась и осталась в чем была. Поступила в прислуги к барину Кашо... помнишь, хромой такой? Мне только что 15 лет минуло, мне ведь и 14 еще не было, когда ты-то уехал. С ним согрешила... Дура ведь наша сестра. Потом в няньки поступила к нотариусу, он тоже. Сначала взял на содержание, жила на квартире. Да не долго.

Бросил он меня, я три дня не евши жила, никто не берет, и поступила вот сюда, как и прочие.

Она говорила, и слезы ручьем текли у ней из глаз, из носа, мочили щеки и вливались в рот.

— Что ж это мы наделали! — проговорил он.

— Я думала, и ты тоже умер, — сказала она сквозь слезы. — Разве это от меня, — прошептала она.

— Как же ты меня не узнала? — также шопотом сказал он.

— Я не знаю, я не виновата, — продолжала она и еще пуще заплакала.

— Разве я мог узнать тебя? Разве ты такая была, когда я уехал? Ты-то как не узнала?

Она с отчаянием махнула рукой.

— Ах! я их столько, этих мужчин, вижу, что они мне все на одно лицо.

Сердце его сжималось так больно и так сильно, что ему хотелось кричать и реветь, как маленькому мальчику, когда его бьют.

Он поднялся, отстранил ее от себя и, схватив своими большими матросскими лапами ее голову, пристально стал вглядываться в ее лицо.

Мало-по-малу он узнал в ней наконец ту маленькую, тоненькую и веселенькую девочку, которую он оставил дома с теми, кому она закрыла глаза.

— Да, ты Франсуаза! сестра! — проговорил он. И вдруг рыдания, тяжелые рыдания мужчины, похожие на икоту пьяницы, поднялись в его горле. Он отпустил ее голову, ударил по столу так, что стаканы опрокинулись и разлетелись вдребезги, и закричал диким голосом.

Товарищи его обратились к нему и уставились на него.

— Вишь, как надулся, — сказал один.

— Будет орать-то, — сказал другой.

— Эй! Дюкло! Что орешь? Идем опять наверх, — сказал третий, одной рукой дергая Селестина за рукав, а другой обнимая свою хохотавшую, раскрасневшуюся, с блестящими черными глазами подругу в шелковом розовом открытом лифе.

Дюкло вдруг замолк и, затаив дыхание, уставился на товарищей. Потом с тем странным и решительным выражением, с которым, бывало, вступал в драку, он шатаясь подошел к матросу, обнимавшему девку, и ударил рукой между им и девкой, разделяя их.

— Прочь! разве не видишь, она сестра тебе! Все они кому-нибудь да сестры. Вот и эта, сестра Франсуаза. Ха-ха-ха-ха!.. — зарыдал он рыданиями, похожими на хохот, и он зашатался, поднял руки и грянулся лицом на пол и стал кататься по полу, колотясь о него и руками и ногами, хрипя, как умирающий.

— Надо его уложить спать, — сказал один из товарищей, — а то как бы на улице не засадили его.

И они подняли Селестина и втащили наверх в комнату Франсуазы и уложили его на ее постель.

Примечания

Рассказ «Франсуаза» представляет собой свободный перевод рассказа Гюи де Мопассана «Le port» («Порт»). Работа Толстого над «Франсуазой» свелась к исправлению не им переведенного текста и к написанию нового конца рассказа, взамен того, который читаем у Мопассана. Она протекала у Толстого почти одновременно с работой над пересказом отрывка из очерка Мопассана «Sur l'eau» («На воде»), озаглавленном «Дорого стоит» (см. ниже).

Первое упоминание о работе над переводом мопассановского «Le port» — в письме Толстого к В. Г. Черткову от 19 октября 1890 г. (дата почтового штемпеля): «Перевожу я вам в «Посредник» ужасной силы и цинизма и глубоко нравственно действующий рассказ Guy Maupassan. На днях пришлю» (AЧ). В записи дневника от 23 октября 1890 г., сделанной после перерыва в восемь дней, Толстой отмечает, что за время с 15 по 23 декабря он, помимо других работ, «поправил рассказ Ги Мопассана — чудный, который перевел А. М.» Под инициалами скрывается, несомненно, как это видно из соседних дневниковых записей, А. М. Новиков, домашний учитель Толстых. Таким образом слова в письме к Черткову «Перевожу... рассказ» нужно понимать не буквально, т. е. не в том смысле, что Толстой единолично переводил рассказ, а так, что Толстой участвовал в переводе, давая, видимо, Новикову указания и перерабатывая его перевод. Следующие дневниковые записи говорят о работе над обоими указанными рассказами Мопассана. 24 октября: «Утром поправил и записал рассказы Ги Мопассана». 25 октября: «Поправил рассказы Мопассана». 26 октября: «Опять поправлял Мопассана».

К рассказу «Франсуаза» относится рукопись (хранится в ГТМ (AЧ), папка 17) на 11 нумерованных листах в 4°, исписанных с обеих сторон рукой А. М. Новикова и частично рукой неизвестного и исправленных (карандашом) рукой Толстого. Рукой же Толстого написано заглавие «Всё наши сестры» и приписан новый конец рассказа взамен зачеркнутого прежнего. Начало: «3 мая 1882 года изъ Гавра отплылъ». Конец: «и безъ шапки выбежалъ на улицу».

Кроме того, в архиве В. Г. Черткова хранится копия с недошедшей до нас копии рассказа, в последний раз исправленной Толстым. Она написана рукой А. П. Иванова и представляет собой сшитую тетрадку на 16 листах в 4°, исписанных с обеих сторон. Заглавие рассказа — «У девок» с подзаголовком «Из рассказов Мопассана». На обложке его же рукой написано: «Из рассказов Мопассана» и другой рукой карандашом внизу написано и затем зачеркнуто заглавие: «Роковая встреча». Судя по пометке на обложке (не рукой А. П. Иванова): «T. XVIII, стр. 25—28», текст этой рукописи должен был лечь в основу подготовлявшегося В. Г. и А. К. Чертковыми собрания сочинений Толстого. Эта копия, хотя она и не авторизована, представляет собой большую текстологическую ценность, так как текст ее, не покрывающийся ни одним печатным текстом «Франсуазы», несомненно соответствует окончательному тексту, установленному самим Толстым.

Мы не знаем, является ли текст, написанный рукой А. М. Новикова и неизвестного, тем самым переводом Новикова, о котором Толстой говорит в записи дневника от 23 октября 1890 г. Возможно, что этот текст представляет собой уже копию одной или нескольких недошедших до нас рукописей, содержавших в себе перевод Новикова, исправленный Толстым.

Перевод, написанный рукой А. М. Новикова и неизвестного, близок к подлиннику. В нем лишь в ряде случаев опущены некоторые усложненные образные сравнения и натуралистические описания, имеющиеся в подлиннике. Так, после французского текста, переведенного Новиковым следующими словами: «Корабль вошел в линию, где стояли вдоль набережной бок-о-бок корабли из всех стран света, и большие и малые, всевозможных форм и оснасток», в оригинале следует: «trempant comme une bouillabaisse de bateaux en ce bassin trop restreint, plein d’eau putride o? les coques se frolent, se frottent, semblent marin?es dans un jus de flotte».[408] В переводе это место опущено. Следующее место: «Quelquefois, au fond d’un vestibule, apparaissait derri?re une seconde porte ouverte soudain et capitonn?e de cuir brun, une grosse fille dev?tue, dont les cuisses lourdes et les mollets gras se dessinainet brusquement sous un grossier maillot de coton blanc. Sa jupe сourte avait l’air d’une ceinture bouffante; et la chair molle de sa poitrine, de ses ?paules et de ses bras, faisait une tache rose sur un corsage de velours noir bord? d’un galon d’or».[409] Новиковым переведено так: «Иной раз в глубине сеней нечаянно распахивалась дверь, обитая почерневшей медью. [siс!] Из нее показывалась полураздетая девка в грубых бумажных обтянутых штанах, в коротенькой юбке и в бархатном черном нагруднике с золотыми позументами». Слова «v?tue en gros baby ou en chanteuse de caf?-concert»[410] переведены: «одетая арфисткой».

С другой стороны, в тексте, написанном рукой Новикова и неизвестного, кое-где натуралистические подробности даже усилены. Так, слово «fille»[411] всюду переведено — «девка»; слова «L’homme, soulev? par се contact»[412] переведены: «Парень, размякший от похоти»; слова «pleins de chair de femme»[413] переведены — «полных бабьего мяса».

В одном случае, видимо намеренно, одно предложение подлинника в переводе заменено предложением совершенно другим по смыслу. После того как у Мопассана сказано о том, что каждый матрос выбрал себе в трактире подругу и уж не расставался с ней весь вечер в подлиннике добавлено: «car le populaire n’est pas changeant».[414] Вместо этих слов в переводе: «такой был обычай в трактире». В самом конце рассказа слова подлинника «en pleurant autant que lui jusqu’au matin»[415] переведены: «и горькими слезами до утра проплакала над ним».

Работа Толстого над рукописью, написанной рукой А. М. Новикова и неизвестного, свелась в основном к следующему.

Язык перевода упрощен, отдельные фразы частью исключены, частью сжаты, язык диалогов исправлен в направлении к языку народной речи. Далее Толстым, вместо зачеркнутого конца рассказа, где говорится о том, что Селестина Дюкло уложили в комнате Франсуазы, и Франсуаза проплакала у его постели до утра, написан самостоятельно новый конец, не находящий себе соответствия в тексте Мопассана. Три матроса пытаются отвести Дюкло наверх. Он вскакивает вдруг на ноги, бьет по руке матроса, обнимавшего девушку, отталкивает его от нее и затем говорит ему укоризненно о том, что девушка — его сестра, и все они чьи-нибудь сестры. Потом он, разрыдавшись, без шапки выбегает на улицу. После этого зачеркнута фраза: «Когда товарищи расплатились и вышли за ним, они уже не нашли его». Рассказу дано заглавие — «Всё наши сестры».

Судя по отличию печатного текста от текста исправленной рукописи, Толстой еще раз исправил рассказ, в подробностях внеся много изменений. Рукопись с этими исправлениями до нас не дошла (корректур, по всем видимостям, Толстой не держал), но сохранилась, как указано выше, копия с этой рукописи, написанная рукой А. П. Иванова. Судя по тексту этой копии, последние исправления Толстого в рассказе сводились к следующему. Заглавие «Всё наши сестры» было заменено заглавием «У девок». Слова: «полных бабьего мяса» заменены словами: «полных женскими телами», стр. 253, строка 5. После слов: «кто лил себе в глотку вино», стр. 253, строки 22—23 исключена морализирующая фраза: «3верь, сидящий в человеке, был разнуздан». В рассказе Франсуазы о своем падении исключены следующие слова, имеющие соответствие и во французском тексте: «Эх, видела я горе. Была в Руане, в Эвре, в Лиле, в Бордо, в Перпиньяне, в Ницце, всё по домам, а вот теперь здесь в Марселе». Исключены две фразы, в которых говорится о том, что Франсуаза, после того как она и Селестин Дюкло узнали друг друга, всё еще сидела верхом на коленях у брата. Фраза: «И он вдруг схватил своими большими матросскими лапами ее голову и поцеловал ее» заменена фразой: «и, схватив своими большими матросскими лапами ее голову, пристально стал вглядываться в ее лицо».

Около 1 ноября или в этот день перевод “Le port“ и «Дорого стоит» были отправлены Черткову в Петербург. В письме к нему от 1 ноября (дата почтового штемпеля) Толстой писал: «Вот два рассказа Мопассана: хорошо бы их напечатать отдельной книжечкой. Может быть, вы устроите» (AЧ). В ответ на недошедшее до нас письмо Черткова, в котором Чертков предлагал неизвестные нам соображения относительно напечатания этих рассказов, Толстой писал ему 22 декабря того же года (дата почтового штемпеля): «План ваш насчет помещения Г. де Мопассана очень хорош и так делайте. Заглавие надо бы переменить. Можно так: «Обычное удовольствие молодых людей» или что-нибудь в этом роде» (AЧ).

В ответном письме Толстого речь идет уже лишь об одном рассказе, переведенном из Мопассана, именно о рассказе, тогда озаглавленном «У девок». Видимо, уже в эту пору выяснилось, что «Дорого стоит» цензурой не будет пропущено.

«У девок» решено было напечатать в газете А. С. Суворина «Новое время», но Суворин настаивал на смягчении некоторых выражений, казавшихся ему неудобными с точки зрения благоприличия, о чем он писал в следующем письме к Черткову от 2 января 1891 г.: «Относительно рассказа Мопассана «Le port», который вы окрестили в такое чрезвычайно тенденциозное заглавие — «Обычное удовольствие молодых людей» и длинное до невозможности, скажу следующее. 1) Заглавие невозможное. Выберите другое — короткое — «Сестры», например. Оно же отвечает и внутреннему смыслу, который прибавил к рассказу Лев Николаевич в конце. Эта прибавка великолепна положительно. 2) Необходимо кое-где смягчить выражения, напр., вместо «девки» иногда употребить слово «женщины», вместо «похоть» сказать как-нибудь иначе (у Мопассана «un app?tit d’amour»)[416] и дозволить Франсуазе не сидеть «верхом на коленке», хотя у Мопассана это так же. Вот и всё. Такие смягчения необходимы даже для того, чтоб рассказ прочли побольше читателей. Во всяком случае, иначе, как с этими смягчениями, я его печатать не буду, ибо не могу. Мне очень жаль, что Лев Николаевич выпустил последние строки рассказа, где говорится о Франсуазе, что она оставалась «au pied de la couche criminelle, en pleurant autant que lui jusqu’au matin». [417] Но это, быть может, так и надо. Относительно подписи вы напрасно беспокоитесь: я очень хорошо понимаю, что под такими пустяками Льву Николаевичу и не следует подписываться. Издавать его отдельно я не стану, а похлопотать в цензуре готов, чтобы его пропустили для ваших книжек. Но приведут ли к чему хлопоты ручаться не могу» (AЧ).

Об этом письме Чертков писал Толстому 6 января 1891 г. следующее: «Я получил от Суворина ответ, что он может напечатать «У девок» лишь в том случае, если ему разрешат смягчить немного несколько выражений. Так как он обстоятельно сообщает, что именно он хочет смягчить, из чего видно, что он не исказит смысла содержания, и так как мы навряд ли найдем другой путь для издания этой вещи, то я уведомляю его, что он может это сделать, будучи уверен, что если б я вас спросил об этом, то вы бы согласились бы, и не желая затягивать дела излишнею перепискою» (АТ).

О том же писал Толстому H. С. Лесков в письме от 4 января 1891 г.: «Слышал от Алексея Сергеевича[418] о присланном ему от Черткова рассказе, составленном вами по Мопассану. Чертков пишет, чтобы «не изменять ни одного слова», а Суворин видит крайнюю необходимость изменить одно слово — именно слово «девка», имеющее у нас очень резкое значение. Я думаю, что эту уступку надо сделать, и советывал Суворину писать об этом прямо вам, так как этак дело будет короче, и есть возможность скорее сговориться».[419] На это письмо Толстой отвечал Лескову в необнаруженном до сих пор письме. 17 января 1891 г. (дата почтового штемпеля) Толстой пишет Черткову: «От Лескова получил известие, что Мопассана рассказ получен у Суворина и что они стесняются изменять; я им послал carte blanche»[420] (AЧ).

В ответ на письмо Толстого Лесков писал 12 января: «Был у Суворина и дал ему прочесть ваше письмо в месте, касающемся рассказа. Суворин был очень рад тому, что этим путем получилась развязка, которой напрасно ожидали от Черткова. Теперь рассказ пойдет на следующей неделе. Изменения будут только в том, что придется выпустить слово «похоть» и заменить слово «девка», имеющее специальное значение, словом «женщина». Что же касается заглавия, то мы его обдумали втроем и остановились на предположенном мною названии по имени, т. е. «Франсуаза». Это — самое удобное, простое, краткое, скромное и «приличное». Кроме того, по этому имени легко будет и вспоминать произведение. Ваше имя нигде упомянуто не будет. Думаю, что всё это сделано как следует. Заглавия вроде «Сестра» или «Ошибка», по-моему, были бы хуже, чем «Франсуаза».[421]

О своих переговорах с Сувориным в связи с печатанием Франсуазы в письме к Толстому от 19 января Чертков писал: «В тех изменениях, которые он мне предложил, было чересчур много подлаживания под так называемый «приличный тон», и хотя я, зная, что таково будет и ваше желание, предоставил ему сделать эти изменения, но указал в них на то, что, по моему мнению, ослабляет смысл содержания, и он таким образом знает, что мы следим и дорожим существенными оттенками» (АТ).

Рассказ под заглавием «Франсуаза» с пометкой «Рассказ по Мопассану» был напечатан без подписи Толстого в № 5366 «Нового времени» от 5 февраля 1891 г.

Суворин довольно широко использовал данное ему Толстым carte blanche и сделал в рассказе исправления, которые должны были придать ему «приличный тон» и которые по своему количеству превышали число тех желательных исправлений, какие были указаны им в письме к Черткову.

Так, слово «девка» всюду, за исключением двух случаев в конце рассказа, заменено словом «женщина»; исключены слова: «и их мучала похоть», стр. 252, строка 9, «размякший от похоти», стр. 252, строка 33, «полных женскими телами», стр. 253, строка 5. Слова «по спальным комнатам», стр. 253, строки 15—16, заменены словами «по отдельным комнатам» и рядом стоящие слова «Из спальных комнат» заменены словом «Оттуда». Исключены слова: «У каждого на коленях сидела девка», стр. 253, строка 21. Слова «Верхом у него на коленке сидела», стр. 253, строки 23—24, заменены словами «С ним сидела».

Кроме того, может быть по небрежности корректуры, допущены некоторые ошибки по сравнению с подлинным текстом Толстого. Так, после слов «а не видал», стр. 254, строка 271, пропущено слово «ты»; после слов «Они пытливо смотрели», стр. 255, строка 2, пропущено «прямо», вместо «не отвечая», стр. 255, строка 9, напечатано: «не отвечала»; после слов «посмотрела прямо», стр. 256, строка 15, напечатано лишнее слово, «ему»; вместо «Товарищи его обратились к нему и уставились на него», стр. 257, строка 30, напечатано: «Товарищи удивились и обратились к нему».

Циркуляром от 15 мая 1895 г. за № 3013 предписывалось «Франсуазу» и некоторые другие произведения Толстого «не дозволять к печати как в виде отдельных сборников, так и отдельными изданиями».[422]

Из «Нового времени» Франсуаза в собрании сочинений Толстого была перепечатана впервые в издании «Сочинения графа Л. Н. Толстого», часть четырнадцатая, издание первое, М. 1895, и в последующих изданиях С. А. Толстой перепечатывалась без изменений. По тексту «Нового времени» рассказ этот под заглавием «Сестры (Франсуаза) (по Мопассану)» впервые отдельным изданием был напечатан издательством «Посредник», М. 1905 г. С тем же заглавием «Сестры», но без подзаголовка «Франсуаза» он был перепечатан во 2-м издании «Круга чтения», том четвертый, М. 1913. В XII томе «Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого» под редакцией П. И. Бирюкова «Франсуаза» напечатана по искусственному тексту, представляющему собою комбинацию текста «Нового времени», подлинного текста Толстого и отчасти текста в незаконченной редакции. Так, слово «женщина» в одних случаях исправлено на слово «девка», в других не исправлено. «Оттуда» исправлено на «Из спальных комнат», но «по отдельным комнатам» вместо «по спальным комнатам» осталось; корректурные ошибки текста «Нового времени» не исправлены, и т. д. Из исключенных Сувориным выражений введены только «и их мучала похоть» и «размякший от похоти». Вместо окончательного «полных женскими телами» напечатано выражение незаконченной редакции: «полных бабьего мяса». Текст «Франсуазы» в полном собрании художественных произведений Толстого под редакцией К. Халабаева и Б. Эйхенбаума, т. X, М. — Л. 1928, напечатан по тексту «Нового времени» (исправлены лишь две корректурные ошибки), а в таком же собрании, данном в приложении к журналу «Огонек», т. X, M. — Л. 1928, — по тексту сочинений Толстого под редакцией Бирюкова.

В настоящем издании текст «Франсуазы» печатаем по копии, написанной рукой А. П. Иванова, сверяя ее с текстом исправленной Толстым рукописи, написанной рукой А. М. Новикова и неизвестного. По тексту этой последней рукописи исправляем написанное в копии Иванова слово «стояла» на «стала», стр. 251, строка 26. Так именно написано в исправленной Толстым рукописи рукой Толстого. Так как слово «стала» по контексту здесь подходит больше, чем слово «стояла», то нет оснований думать, чтобы сам Толстой исправил «стала» на «стояла».

Хотя заглавие «Франсуаза» дано рассказу не Толстым, а Лесковым, но мы удерживаем его в настоящем издании, так как сам Толстой не остановился на каком-либо определенном заглавии и так как с этим именно заглавием связана длительная традиция. Заглавие «Сестры», видимо, было дано главой издательства «Посредник» И. И. Горбуновым и механически перешло во второе издание «Круга чтения».

Сноски

408. [погруженные, будто в приготовленную из судов похлебку, в этот очень тесный док, наполненный гнилой водой, в которой их корпуса соприкасаются и трутся друг о друга и кажутся замаринованными в выделяемом ими соку.]

409. [Порой в глубине сеней за внезапно открывшейся второй дверью, обитой коричневой кожей, появлялась толстая полураздетая девица, массивные бедра и толстые икры которой резко обрисовывались под грубым трико из белой материи. Ее короткая юбка походила на оттопыренный пояс, а рыхлое мясо груди, плечей и рук розовым пятном выделялось на черном бархатном корсаже, обшитом золотым позументом.]

410. [наряженная толстым baby или кафешантанной певичкой]

411. [девушка, девица]

412. [парень, возбужденный этим прикосновением]

413. [полные женского мяса]

414. [потому что простой народ не переменчив.]

415. [проплакав, так же как и он, до утра]

416. [любовное вожделение]

417. [у пpecтупногo ложа, проплакав, так же как и oн, до утра.]

418. А. С. Суворина.

419. «Письма «Толстого и к Толстому». Юбилейный сборник. Труды Публичной библиотеки СССР имени В. И. Ленина. Государственное издательство. М. — Л. 1928. стр. 77—78.

420. [предоставил свободу действий. ]

421. «Письма Толстого и к Толстому», стр. 87—88.

422. Р. Кантор. «Толстой и цензура». — «Вестник литературы», 1920, 11(23), стр. 11.

Комментарии Н. К. Гудзия