Часть VIII. Глава IX

Мысли эти томили и мучали его то слабее, то сильнее, но никогда не покидали его. Он читал и думал, и чем больше он читал и думал, тем дальше чувствовал себя от преследуемой им цели.

В последнее время в Москве и в деревне, убедившись, что в материалистах он не найдет ответа, он перечитал и вновь прочел и Платона, и Спинозу, и Канта, и Шеллинга, и Гегеля, и Шопенгауера[1] – тех философов, которые не материалистически объясняли жизнь.

Мысли казались ему плодотворны, когда он или читал, или сам придумывал опровержения против других учений, в особенности против материалистического; но как только он читал или сам придумывал разрешение вопросов, так всегда повторялось одно и то же. Следуя данному определению неясных слов, как дух, воля, свобода, субстанция , нарочно вдаваясь в ту ловушку слов, которую ставили ему философы или он сам себе, он начинал как будто что?то понимать. Но стоило забыть искусственный ход мысли и из жизни вернуться к тому, что удовлетворяло, когда он думал, следуя данной нити, – и вдруг вся эта искусственная постройка заваливалась, как карточный дом, и ясно было, что постройка была сделана из тех же перестановленных слов, независимо от чего?то более важного в жизни, чем разум.

Одно время, читая Шопенгауера, он подставил на место его воли – любовь [2], и эта новая философия дня на два, пока он не отстранился от нее, утешала его; но она точно так же завалилась, когда он потом из жизни взглянул на нее, и оказалась кисейною, негреющею одеждой.

Брат Сергей Иванович посоветовал ему прочесть богословские сочинения Хомякова[3]. Левин прочел второй том сочинений Хомякова и, несмотря на оттолкнувший его сначала полемический, элегантный и остроумный тон, был поражен в них учением о церкви. Его поразила сначала мысль о том, что постижение божественных истин не дано человеку, но дано совокупности людей, соединенных любовью, – церкви. Его обрадовала мысль о том, как легче было поверить в существующую, теперь живущую церковь, составляющую все верования людей, имеющую во главе Бога и потому святую и непогрешимую, и от нее уже принять верования в Бога, в творение, в падение, в искупление, чем начинать с Бога, далекого, таинственного Бога, творения и т. д. Но, прочтя потом историю церкви католического писателя и историю церкви православного писателя и увидав, что обе церкви, непогрешимые по сущности своей, отрицают одна другую, он разочаровался и в хомяковском учении о церкви, и это здание рассыпалось таким же прахом, как и философские постройки.

Всю эту весну он был не свой человек и пережил ужасные минуты.

«Без знания того, что я такое и зачем я здесь, нельзя жить. А знать я этого не могу, следовательно нельзя жить», – говорил себе Левин.

«В бесконечном времени, в бесконечности материи, в бесконечном пространстве выделяется пузырек?организм, и пузырек этот подержится и лопнет, и пузырек этот – я».

Это была мучительная неправда, но это был единственный, последний результат вековых трудов мысли человеческой в этом направлении.

Это было то последнее верование, на котором строились все, во всех отраслях, изыскания человеческой мысли. Это было царствующее убеждение, и Левин из всех других объяснений, как все?таки более ясное, невольно, сам не зная когда и как, усвоил именно это.

Но это не только была неправда, это была жестокая насмешка какой?то злой силы, злой, противной и такой, которой нельзя было подчиняться.

Надо было избавиться от этой силы. И избавление было в руках каждого. Надо было прекратить эту зависимостъ от зла. И было одно средство – смерть.

И, счастливый семьянин, здоровый человек, Левин был несколько раз так близок к самоубийству, что спрятал шнурок, чтобы не повеситься на нем, и боялся ходить с ружьем, чтобы не застрелиться.

Но Левин не застрелился и не повесился и продолжал жить.


[1] …он перечитал и вновь прочел и Платона, и Спинозу, и Канта, и Шеллинга, и Гегеля, и Шопенгауера . – В годы, предшествовавшие работе над «Анной Карениной», и во время писания романа Толстой усиленно занимался философией. «Философские вопросы нынешнюю весну сильно занимают меня», – говорил он Страхову в 1873 г. (62, 25). Наибольшее внимание Толстого привлекали сочинения Платона, Канта и Шопенгауэра, «тружеников независимых и страшных по своей оторванности и глубине» (48, 126). У Канта он особенно ценил постановку основных вопросов этики: «Что я могу знать? Что я должен делать? На что мне следует надеяться?» (62, 219). Как философ, Толстой придерживался идеалистических воззрений и утверждал, что «философия, в личном смысле, есть знание, дающее наилучшие возможные ответы на вопросы о значении человеческой жизни и смерти» (62, 225). Эта точка зрения Толстого накладывала отпечаток и на характер Левина, и на общий замысел романа «Анна Каренина». Толстой «рассуждает отвлеченно, – пишет В.И. Ленин. – Он допускает только точку зрения „вечных“ начал нравственности, вечных истин религии…» («В.И. Ленин о Л.Н. Толстом». М., 1969, с. 48).

 

[2] …читая Шопенгауера, он подставил на место его воли – любовь…  – Философия немецкого мыслителя Артура Шопенгауэра (1788–1860) и привлекала и отталкивала Толстого. Он находил его воззрения «безнадежными», мрачно?пессимистическими и холодными («Негреющая одежда», как говорит Левин). «Подстановка», при которой «воля» заменяется «любовью», была подсказана Левину эпиграфом IV книги Шопенгауэра «Мир как воля и представление»: «Когда наступило равное познание, из сердцевины возникла любовь». Шопенгауэра на русский язык переводил близкий друг Толстого, известный поэт Афанасий Фет (1820–1892).

 

[3] …Сергей Иванович посоветовал ему прочесть богословские сочинения Хомякова . – А.С. Хомяков (1804–1860) – поэт, публицист, крупнейший представитель славянофильства, в своих богословских сочинениях («Опыт катехизисного изложения учения о церкви» и «Мысли о всеобщей истории») доказывал, что «истина недоступна для отдельного мышления» – «истина доступна только совокупности мышлений, связанных любовью». Во втором томе его сочинений, изданных в 1867 г. в Праге, то есть в той самой книге, которую читает Левин, были напечатаны «Мысли о всеобщей истории».