Часть III. Глава XIV

Рассчитывая поговорить отдельно с Катюшей, как он делал это обыкновенно после общего чая и ужина, Нехлюдов сидел подле Крыльцова, беседуя с ним. Между прочим он рассказал ему про то обращение к нему Макара и про историю его преступления. Крыльцов слушал внимательно, остановив блестящий взгляд на лице Нехлюдова.

– Да, – сказал он вдруг. – Меня часто занимает мысль, что вот мы идем вместе, рядом с ними, – с кем с «ними»? С теми самыми людьми, за которых мы и идем. А между тем мы не только не знаем, но и не хотим знать их. А они, хуже этого, ненавидят нас и считают своими врагами. Вот это ужасно.

– Ничего нет ужасного, – сказал Новодворов, прислушивавшийся к разговору. – Массы всегда обожают только власть, – сказал он своим трещащим голосом. – Правительство властвует – они обожают его и ненавидят нас; завтра мы будем во власти – они будут обожать нас…

В это время из?за стены послышался взрыв брани, толкотня ударяющихся в стену, звон цепей, визг и крики. Кого?то били, кто?то кричал: «Караул!»

– Вон они звери! Какое же может быть общение между нами и ими? – спокойно сказал Новодворов.

– Ты говоришь – звери. А вот сейчас Нехлюдов рассказывал о таком поступке, – раздражительно сказал Крыльцов, и он рассказал про то, как Макар рискует жизнью, спасая земляка. – Это?то уже не зверство, а подвиг.

– Сентиментальность! – иронически сказал Новодворов. – Нам трудно понять эмоции этих людей и мотивы их поступков. Ты видишь тут великодушие, а тут, может быть, зависть к тому каторжнику.

– Как это ты не хочешь в другом видеть ничего хорошего, – вдруг разгорячившись, сказала Марья Павловна (она была на «ты» со всеми).

– Нельзя видеть, чего нет.

– Как нет, когда человек рискует ужасной смертью?

– Я думаю, – сказал Новодворов, – что если мы хотим делать свое дело, то первое для этого условие (Кондратьев оставил книгу, которую он читал у лампы, и внимательно стал слушать своего учителя) то, чтобы не фантазировать, а смотреть на вещи, как они есть. Делать все для масс народа, а не ждать ничего от них; массы составляют объект нашей деятельности, но не могут быть нашими сотрудниками до тех пор, пока они инертны, как теперь, – начал он, как будто читал лекцию. – И потому совершенно иллюзорно ожидать от них помощи до тех пор, пока не произошел процесс развития, тот процесс развития, к которому мы приготавливаем их.

– Какой процесс развития? – раскрасневшись, заговорил Крыльцов. – Мы говорим, что мы против произвола и деспотизма, а разве это не самый ужасный деспотизм?

– Нет никакого деспотизма, – спокойно отвечал Новодворов. – Я только говорю, что знаю тот путь, по которому должен идти народ, и могу указывать этот путь.

– Но почему ты уверен, что путь, который ты указываешь, истинный? Разве это не деспотизм, из которого вытекали инквизиции и казни большой революции? Они тоже знали по науке единый истинный путь.

– То, что они заблуждались, не доказывает того, чтобы я заблуждался. И потом, большая разница между бреднями идеологов и данными положительной экономической науки.

Голос Новодворова наполнял всю камеру. Он один говорил, а все молчали.

– Всегда спорят, – сказала Марья Павловна, когда он на минуту затих.

– А вы сами?то как об этом думаете? – спросил Нехлюдов Марью Павловну.

– Думаю, что Анатолий прав, что нельзя навязывать народу наши взгляды.

– Ну, а вы, Катюша? – улыбаясь, спросил Нехлюдов, с робостью о том, что она скажет что?нибудь не то, ожидая ее ответа.

– Я думаю, обижен простой народ, – сказала она, вся вспыхнув, – очень уж обижен простой народ.

– Верно, Михайловна, верно, – крикнул Набатов, – дюже обижен народ. Надо, чтобы не обижали его. В этом все наше дело.

– Странное представление о задачах революции, – сказал Новодворов и молча сердито стал курить.

– Не могу с ним говорить, – шепотом сказал Крыльцов и замолчал.

– И гораздо лучше не говорить, – сказал Нехлюдов.