Часть II. Глава XIV

В Петербурге у Нехлюдова было три дела: кассационное прошение Масловой в сенате, дело Федосьи Бирюковой в комиссии прошений и, по поручению Веры Богодуховской, дело в жандармском управлении или в третьем отделении об освобождении Шустовой и о свидании матери с сыном, содержащимся в крепости, о котором прислала ему записку Вера Богодуховская. Эти оба дела он считал за одно третье дело. И четвертое дело было дело сектантов, ссылаемых от своих семей на Кавказ за то, что они читали и толковали Евангелие. Он обещал не столько им, сколько себе сделать для разъяснения этого дела все, что только будет возможно.

Со времени своего последнего посещения Масленникова, в особенности после своей поездки в деревню, Нехлюдов не то что решил, но всем существом почувствовал отвращение к той своей среде, в которой он жил до сих пор, к той среде, где так старательно скрыты были страдания, несомые миллионами людей для обеспечения удобств и удовольствий малого числа, что люди этой среды не видят, не могут видеть этих страданий и потому жестокости и преступности своей жизни. Нехлюдов теперь уже не мог без неловкости и упрека самому себе общаться с людьми этой среды. А между тем в эту среду влекли его привычки его прошедшей жизни, влекли и родственные и дружеские отношения и, главное, то, что для того, чтобы делать то, что теперь одно занимало его: помочь и Масловой, и всем тем страдающим, которым он хотел помочь, он должен был просить помощи и услуг от людей этой среды, не только не уважаемых, но часто вызывающих в нем негодование и презрение.

Приехав в Петербург и остановившись у своей тетки по матери, графини Чарской, жены бывшего министра, Нехлюдов сразу попал в самую сердцевину ставшего ему столь чуждым аристократического общества. Ему неприятно было это, а нельзя было поступить иначе. Остановиться не у тетушки, а в гостинице, значило обидеть ее, и между тем тетушка имела большие связи и могла быть в высшей степени полезна во всех тех делах, по которым он намеревался хлопотать.

– Ну, что я слышу про тебя? Какие?то чудеса, – говорила ему графиня Катерина Ивановна, поя его кофеем тотчас после его приезда. – Vous posez pour un Howard![1] Помогаешь преступникам. Ездишь по тюрьмам. Исправляешь.

– Да нет, я и не думаю.

– Что ж, это хорошо. Только тут какая?то романическая история. Ну?ка, расскажи.

Нехлюдов рассказал свои отношения к Масловой – все, как было.

– Помню, помню, бедная Элен говорила мне что?то тогда, когда ты у тех старушек жил: они тебя, кажется, женить хотели на своей воспитаннице (графиня Катерина Ивановна всегда презирала теток Нехлюдова по отцу)… – Так это она? Elle est encore jolie?[2]

Тетушка Катерина Ивановна была шестидесятилетняя здоровая, веселая, энергичная, болтливая женщина. Ростом она была высока и очень полная, на губе у нее были заметны черные усы. Нехлюдов любил ее и с детства еще привык заражаться ее энергией и веселостью.

– Нет, ma tante,[3] это все кончено. Мне только хотелось помочь ей, потому что, во?первых, она невинно осуждена, и я в этом виноват, виноват и во всей ее судьбе. Я чувствую себя обязанным сделать для нее, что могу.

– Но как же мне говорили, что ты хочешь жениться на ней?

– Да и хотел, но она не хочет.

Катерина Ивановна, выпятив лоб и опустив зрачки, удивленно и молча посмотрела на племянника. Вдруг лицо ее изменилось, и на нем выразилось удовольствие.

– Ну, она умнее тебя. Ах, какой ты дурак! И ты бы женился на ней?

– Непременно.

– После того, что€ она была?

– Тем более. Ведь я всему виною.

– Нет, ты просто оболтус, – сказала тетушка, удерживая улыбку. – Ужасный оболтус, но я тебя именно за это люблю, что ты такой ужасный оболтус, – повторяла она, видимо особенно полюбив это слово, верно передававшее в ее глазах умственное и нравственное состояние ее племянника. – Ты знаешь, как это кстати, – продолжала она. – У Aline удивительный приют Магдалин. Я была раз. Они препротивные. – Я потом все мылась. Но Aline corps et ?me[4] занята этим. Так мы ее, твою, к ней отдадим. Уж если кто исправит, так это Aline.

– Да ведь она приговорена в каторгу. Я затем приехал, чтобы хлопотать об отмене этого решения. Это мое первое дело к вам.

– Вот как! Где же это дело об ней?

– В сенате.

– В сенате? Да, мой милый cousin Левушка в сенате. Да, впрочем, он в департаменте дураков – герольдии. Ну, а из настоящих я не знаю никого. Все это бог знает кто – или немцы: Ге, Фе, Де, – tout l’alphabet,[5] или разные Ивановы, Семеновы, Никитины, или Иваненко, Симоненко, Никитенко, pour varier. Des gens de l’autre monde.[6] Ну, все?таки я скажу мужу. Он их знает. Он всяких людей знает. Я ему скажу. А ты ему растолкуй, а то он никогда меня не понимает. Что бы я ни говорила, он говорит, что ничего не понимает. C’est un parti pris.[7] Все понимают, только он не понимает.

В это время лакей в чулках принес на серебряном подносе письмо.

– Как раз от Aline. Вот ты и Кизеветера услышишь.

– Кто это – Кизеветер?

– Кизеветер? Вот приходи нынче. Ты и узнаешь, кто он такой. Он так говорит, что самые закоренелые преступники бросаются на колени и плачут и раскаиваются.

Графиня Катерина Ивановна, как это ни странно было и как ни мало это шло к ее характеру, была горячая сторонница того учения, по которому считалось, что сущность христианства заключается в вере в искупление. Она ездила на собрания, где проповедовалось это бывшее модным тогда учение, и собирала у себя верующих. Несмотря на то, что по этому учению отвергались не только все обряды, иконы, но и таинства, у графини Катерины Ивановны во всех комнатах и даже над ее постелью были иконы, и она исполняла все требуемое церковью, не видя в этом никакого противоречия.

– Вот бы твоя Магдалина послушала его; она бы обратилась, – сказала графиня. – А ты непременно будь дома вечером. Ты услышишь его. Это удивительный человек.

– Мне это неинтересно, ma tante.

– А я тебе говорю, что интересно. И ты непременно приезжай. Ну, говори, еще что тебе от меня нужно? Videz votre sac.[8]

– А еще дело в крепости.

– В крепости? Ну, туда я могу дать тебе записку к барону Кригсмуту. C'est un tr?s brave homme.[9] Да ты сам его знаешь. Он с твоим отцом товарищ. Il donne dans le spiritisme.[10] Ну, да это ничего. Он добрый. Что же тебе там надо?

– Надо просить о том, чтобы разрешили свиданье матери с сыном, который там сидит. Но мне говорили, что это не от Кригсмута зависит, а от Червянского.

– Червянского я не люблю, но ведь это муж Mariette. Можно ее попросить. Она сделает для меня. Elle est tr?s gentille.[11]

– Надо просить еще об одной женщине. Она сидит несколько месяцев, и никто не знает за что.

– Ну, нет, она?то сама наверно знает за что. Они очень хорошо знают. И им, этим стриженым, поделом.

– Мы не знаем, поделом или нет. А они страдают. Вы – христианка и верите Евангелию, а так безжалостны…

– Ничего это не мешает. Евангелие Евангелием, а что противно, то противно. Хуже будет, когда я буду притворяться, что люблю нигилистов и, главное, стриженых нигилисток, когда я их терпеть не могу.

– За что же вы их терпеть не можете?

– После Первого марта спрашиваешь за что?

– Да ведь не все ж участницы Первого марта.

– Все равно, зачем мешаются не в свое дело. Не женское это дело.

– Ну, да вот Mariette, вы находите, что может заниматься делами, – сказал Нехлюдов.

– Mariette? Mariette – Mariette. А это бог знает кто, Халтюпкина какая?то хочет всех учить.

– Не учить, а просто хотят помочь народу.

– Без них знают, кому надо и кому не надо помочь.

– Да ведь народ бедствует. Вот я сейчас из деревни приехал. Разве это надо, чтоб мужики работали из последних сил и не ели досыта, а чтобы мы жили в страшной роскоши, – говорил Нехлюдов, невольно добродушием тетушки вовлекаемый в желание высказать ей все, что он думал.

– А ты что же хочешь, чтобы я работала и ничего не ела?

– Нет, я не хочу, чтоб вы не кушали, – невольно улыбаясь, отвечал Нехлюдов, – а хочу только, чтобы мы все работали и все кушали.

Тетушка, опять опустив лоб и зрачки, с любопытством уставилась на него.

– Mon cher, vous finirez mal,[12] – сказала она.

– Да отчего же?

В это время в комнату вошел высокий, широкоплечий генерал. Это был муж графини Чарской, отставной министр.

– А, Дмитрий, здравствуй, – сказал он, подставляя ему свежевыбритую щеку. – Когда приехал?

Он молча поцеловал в лоб жену.

– Non, il est impayable,[13] – обратилась графиня Катерина Ивановна к мужу. – Он мне велит идти на речку белье полоскать и есть один картофель. Он ужасный дурак, но все?таки ты ему сделай, что он тебя просит. Ужасный оболтус, – поправилась она. – А ты слышал: Каменская, говорят, в таком отчаянии, что боятся за ее жизнь, – обратилась она к мужу, – ты бы съездил к ней.

– Да, это ужасно, – сказал муж.

– Ну, идите с ним говорить, а мне нужно письма писать.

Только что Нехлюдов вышел в комнату подле гостиной, как она закричала ему оттуда:

– Так написать Mariette?

– Пожалуйста, ma tante.

– Так я оставлю en blanc,[14] что тебе нужно о стриженой, а она уж велит своему мужу. И он сделает. Ты не думай, что я злая. Они все препротивные, твои prot?g?es, но je ne leur veux pas de mal.[15] Бог с ними! Ну, ступай. А вечером непременно будь дома. Услышишь Кизеветера. И мы помолимся. И если ты только не будешь противиться, ?a vous fera beaucoup de bien.[16] Я ведь знаю, и Элен и вы все очень отстали в этом. Так до свиданья.


[1] Ты разыгрываешь из себя Говарда! (фр.)

 

[2] Она еще красива? (фр.)

 

[3] тетушка (фр.).

 

[4] телом и душою (фр.).

 

[5] весь алфавит (фр.).

 

[6] для разнообразия. Люди другого общества (фр.).

 

[7] Это у него заранее решено (фр.).

 

[8] Выкладывай все (фр.).

 

[9] Это очень достойный человек (фр.).

 

[10] Он увлекается спиритизмом (фр.).

 

[11] Она очень мила (фр.).

 

[12] Мой дорогой, ты плохо кончишь (фр.).

 

[13] Нет, он бесподобен (фр.).

 

[14] пробел (фр.).

 

[15] я им зла не желаю (фр.).

 

[16] это тебе принесет большую пользу (фр.).