Бессмысленные мечтания

17 января нынешнего 1895 г. русские представители дворянства и земства всех 70 с чем-то губерний и областей России собрались в Петербурге для поздравления нового, вступившего на место своего умершего отца, молодого русского императора.

За несколько месяцев до выезда представителей во всех губерниях России в продолжение нескольких месяцев шли усиленные работы приготовлений для этого поздравления: собирались экстренные собрания, предлагали, избирали, интриговали; придумывали форму верноподданнических адресов, спорили, придумывали подарки для подношения, опять спорили, собирали деньги, заказывали, избирали счастливцев, которые должны были ехать и иметь счастие лично передать адресы и подарки; и, наконец, люди ехали иногда по нескольку тысяч верст со всех концов России с подарками, новыми мундирами, заготовленными речами и радостными ожиданиями увидать царя, царицу и говорить с ними.

И вот все приехали, собрались, доложились, явились к министрам тому и другому, подверглись всем мытарствам, через которые проводили их, наконец дождались торжественного дня и явились во дворец с своими подарками. Разные курьеры, гофмейстеры, фурьеры, церемониймейстеры, камер-лакеи, адъютанты и т. п. захватили их, водили, проводили, устанавливали, и, наконец, наступила торжественная минута, и все эти сотни, большей частью старые, семейные, седые, почитаемые в своей среде люди замерли в ожидании.

И вот отворилась дверь, вошел маленький, молодой человек в мундире и начал говорить, глядя в шапку, которую он держал перед собой и в которой у него была написана та речь, которую он хотел сказать. Речь заключалась в следующем.[73]

[«Я рад видеть представителей всех сословий, съехавшихся для заявления верноподданнических чувств. Верю искренности этих чувств, искони присущих каждому русскому. Но мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления. Пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начало самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный покойный родитель».]

Когда молодой царь дошел до того места речи, в котором он хотел выразить мысль о том, что он желает делать всё по-своему и не хочет, чтобы никто не только не руководил им, но даже не давал советов, чувствуя, вероятно, в глубине души, что и мысль эта дурная и что форма, в которой она выражена, неприлична, он смешался и, чтобы скрыть свой конфуз, стал кричать визгливым, озлобленным голосом.

Что же такое было? За что такое оскорбление всех этих добродушных людей?

А было то, что в нескольких губерниях: Тверской, главное Тверской, Тульской, Уфимской, еще какой-то земцы в своих адресах, исполненных всякой бессмысленной лжи и лести, намекали в самых темных и неопределенных словах о том, что хорошо бы земству быть тем, чем оно по своему смыслу должно быть и для чего оно было учреждено, т. е. чтобы иметь право доводить до сведения царя о своих нуждах. На эти-то намеки старых, умных, опытных людей, желавших сделать для царя возможным какое-нибудь разумное управление государством, потому что, не зная, как живут люди, что им нужно, нельзя управлять людьми, — на эти-то слова молодой царь, ничего не понимающий ни в управлении, ни в жизни, ответил, что это — бессмысленные мечтания.

Когда речь кончилась, наступило молчание. Но придворные прервали его криками «ура», и почти все присутствующие закричали тоже «ура».

После этого все представители поехали в собор и там служили молебен благодарственный. Некоторые из бывших тут говорят, что они не кричали «ура» и не ездили в собор; но если и были таковые, то их было мало, и не кричавшие «ура» и не ездившие в собор не заявили этого публично; так что не несправедливо сказать, что все или огромное большинство представителей радостно приветствовали ругательную речь царя и ездили в собор служить благодарственный молебен за то, что царь удостоил их за их поздравления и подарки назвать глупыми мальчишками.

Прошло 4 месяца, и ни царь не нашел нужным отречься от своих слов, ни общество не выразило своего осуждения его поступка (кроме одного анонимного письма). И как будто всеми решено, что так и должно быть. И депутации продолжают ездить и подличать, и царь так же принимает их подлости, как должное.

Мало того, что всё вошло в прежнее положение, всё вступило в положение гораздо худшее, чем прежде. Необдуманный, дерзкий, мальчишеский поступок молодого царя стал совершившимся фактом; общество, всё русское общество проглотило оскорбление, и оскорбивший получил право думать (если он и не думает, то чувствует), что общество этого самого и стоит, что так и надо с ним обращаться, и теперь он может попробовать еще высшую меру дерзости и оскорбления и унижения общества.

Эпизод 17-го января был одним из тех моментов, когда две стороны, вступающие в борьбу между собою, примеряются друг к другу, и между ними устанавливаются новые отношения.

Сильный рабочий человек встречает в дверях слабого мальчишку, барчука. Каждый имеет такое же право пройти первым, но вот нахальный мальчишка, барчук, отталкивает в грудь входящего рабочего и дерзко кричит: «Долой с дороги, дрянь этакая!»

Момент этот решающий: отведет ли рабочий спокойно руку мальчика, пройдет впереди его и тихо скажет: «Нехорошо так, миленькой, делать, я постарше тебе, и ты вперед так не делай». Или покорится, уступит дорогу и снимет шапку и извинится.

От этого момента зависят дальнейшие отношения этих людей и нравственное душевное состояние их. В первом случае мальчик опомнится, станет умнее и добрее, а рабочий свободнее и мужественнее; во втором случае нахальный мальчик сделается еще нахальнее и рабочий еще покорнее.

То же столкновение произошло между русским обществом и царем, и благодаря своей необдуманности молодой царь сделал ход, оказавшийся очень выгодным для него и невыгодным для русского общества. Русское общество проглотило оскорбление, и столкновение разрешилось в пользу царя. Теперь он должен стать еще дерзновеннее и будет совершенно прав, если он еще больше будет презирать русское общество; русское же общество, сделав этот шаг, неизбежно сделает и следующие шаги в том же направлении и станет еще покорнее и подлее. Так оно и сделалось. Прошло 4 месяца, и не только не появилось протеста, но все с великим усердием готовятся к приему царя в Москве, к коронации и новым подаркам икон и всяких глупостей, и в газетах восхваляли мужество царя, отстоявшего святыню русского народа — самодержавие. Нашелся даже такой сочинитель, который упрекает царя за то, что он слишком мягко отозвался на неслыханную дерзость людей, решившихся намекнуть на то, что для того, чтобы управлять людьми, надо знать, как они живут и что им нужно; и что надо было сказать: не «бессмысленные мечтания», а надо было разразиться громом на тех, которые посмели посягнуть на самодержавие — святыню русского народа.

В газетах иностранных («Times», «Daily News» и др.) были статьи о том, что для всякого другого народа, кроме русского, такая речь государя была бы оскорбительна, но нам, англичанам, судить об этом с своей точки зрения нельзя: русские любят это и им нужно это.

Прошло 4 месяца, и в известных, так называемых высших кругах русского общества установилось мнение, что молодой царь поступил прекрасно, так, как должно было поступить. «Молодец Ники, — говорят про него его бесчисленные[74] кузены, — молодец Ники, так их и надо».

И течение жизни и управление пошло не только по-старому, но хуже, чем по-старому: те же бессмысленные жестокие гонения евреев, сектантов; те же ссылки без суда; те же отнятия детей у родителей; те же виселицы, каторги, казни; та же нелепая до комизма цензура, запрещающая всё, что вздумается цензору или его начальнику; те же одурение и развращение народа.

Положение дел ведь такое: существует огромное государство с населением свыше 100 миллионов людей, и государство это управляемо одним человеком. И человек этот назначается случайно, не то что избирается из самых лучших и опытных людей наиболее опытный и способный управлять, а назначается тот, который прежде родился от того человека, который прежде управлял государством. А так как тот, который прежде управлял государством, тоже назначался случайно по первородству, точно так же, как и его предшественник, — и только родоначальник их всех был властителем, потому что достиг власти или избранием, или выдающимися дарованиями, или, как это бывало большей частью, тем, что не останавливался ни перед какими обманами и злодеяниями, — то выходит, что становится управителем 100-миллионного народа не человек, способный к этому, а внук и потомок того человека, который выдающимися способностями или злодеяниями, или и тем и другим вместе, как это чаще всего бывало, достиг власти, — хотя бы этот потомок не имел ни малейших способностей управлять, а был бы самым глупым и дрянным человеком. Положение это, если прямо посмотреть на него, представляется действительно бессмысленным мечтанием.

Ни один разумный человек не сядет в экипаж, если не знает, что кучер умеет править, и в поезд железной дороги, если машинист не умеет ездить, а только сын кучера или машиниста, который когда-то, по мнению некоторых, умел ездить; и тем менее не поедет в море на пароходе с капитаном, права которого на управление кораблем состоят только в том, что он — внучатный племянник человека, который когда-то управлял кораблем. Ни один разумный человек не вверит себя и свою семью в руки таких кучеров, машинистов, капитанов, а все мы живем в государстве, которое управляется, и неограниченно, такими сыновьями и внучатными племянниками не только не хороших правителей, но на деле показавших свою неспособность к управлению людей. Положение это действительно совершенно бессмысленно и может быть оправдываемо только тем, что было время, когда люди верили, что эти властители суть какие-то особенные, сверхъестественные или избранные богом помазанные существа, которым нельзя не повиноваться. Но в наше время, — когда никто уже не верит в сверхъестественное призвание этих людей к власти, никто не верит в святость помазания и наследственности, когда история уже показала людям, как свергали, прогоняли, казнили этих помазанников, — положение это не имеет никаких оправданий, кроме того, что если предполагать, что верховная власть необходима, то наследственность такой власти избавляет государство от интриг, смут, междоусобий даже, которые неизбежны при другом роде избрания верховного властителя, и что смуты и интриги обойдутся народу дороже и тяжелее, чем неспособность, развращенность, жестокость управителей по наследству, если неспособность их будет восполняться участием представителей народа, а развращенность и жестокость их будет держаться в пределах ограничениями, поставленными их власти.

И вот на желания этих-то самых — нераздельных с наследственностью власти — участия в делах правительства и ограничения власти (хотя эти желания и были скрыты под толстым слоем самой грубой лести), на эти-то желания молодой царь с решительностью и дерзостью ответил: «Не хочу, не позволю. Я сам».

Эпизод 17-го января напоминает то, что часто случается с детьми. Ребенок начинает делать какое-нибудь непосильное ему дело. Старшие хотят помочь ему, сделать за него то, что он не в силах сделать, но ребенок капризничает, кричит визгливым голосом: «Я сам, сам» — и начинает делать; и тогда, если никто не помогает ему, то очень скоро ребенок образумливается, потому что или обжигается, или падает в воду, или расшибает себе нос и начинает плакать. И такое предоставление ребенку делать самому то, что он хочет делать, бывает, если не опасно, то поучительно для него. Но беда в том, что при ребенке таком всегда бывают льстивые няньки, прислужницы, которые водят руками ребенка и делают за него то, что он хочет сам сделать, и он радуется, воображая, что он сделал сам, — и сам не научается и другим часто делает вред.

То же бывает и с правителями. Если бы они действительно управляли сами, то управление их продолжалось бы недолго, они сейчас же бы наделали таких явных глупостей, что погубили бы других и себя, и царство их тотчас кончилось [бы], что и было бы очень полезно для всех. Но беда в том, что как у капризных детей есть няньки, делающие за них то, что они воображают сами делать, таки у царей всегда есть такие няньки — министры, начальники, дорожащие своими местами и властью, и знающие, что они пользуются ими только до тех пор, пока царь считается неограниченным.

Считается и предполагается, что правит делами государства царь; но ведь это только считается и предполагается: править делами государства один царь не может, потому что дела эти слишком сложны, он может только сделать всё то, что ему вздумается по отношению тех дел, которые дойдут до него, и может назначать себе помощниками тех, кого ему вздумается; а править делами он не может потому, что это совершенно невозможно для одного человека. Правят действительно: министры, члены разных советов, директоры и всякого рода начальники. Попадают же в эти министры и начальники люди никак не по достоинствам, а по проискам, интригам, большей частью женским, по связям, родству, угодливости и случайности. Льстецы и лгуны, пишущие статьи о святыне самодержавия, о том, что эта форма (форма самая древняя, бывшая у всех народов) есть особенное священное достояние русского народа, и что править народом царь должен неограниченно, но, к сожалению, никто из них не объясняет, как должно действовать самодержавие, как именно должен и может править царь сам, один своим народом. В прежнее время, когда славянофилы проповедывали самодержавие, то они проповедывали его нераздельно с земским собором, и тогда, как ни наивны были мечтания славянофилов (сделавших много зла), понятно было, как должен был управлять самодержавный царь, узнававший от соборов нужды и волю народа. Но как может управлять теперь царь без соборов? Как коканский хан? Да это нельзя, потому что в коканском ханстве все дела можно было рассмотреть в одно утро, а в России в наше время для того, чтобы управлять государством, нужны десять тысяч ежедневных решений. Кто же поставляет эти решения? Чиновники. Кто же эти чиновники? Это люди, для достижения своих личных целей пролезающие во власть и руководимые только тем, чтобы им получать побольше денег. В последнее время люди эти до такой степени у нас в России пали в нравственном и умственном значении, что если они прямо не воруют как воровали те, которых обличили и прогнали, — они даже не умеют притвориться, что преследуют какие-нибудь общие государственные интересы, они только стараются как можно дольше получать свои жалованья, квартирные, разъездные. Так что управляет государством не самодержавная власть, — какое-то особенное, священное лицо, мудрое, неподкупное, почитаемое народом, — а управляет в действительности стая жадных, пронырливых, безнравственных чиновников, пристроившихся к молодому, ничего не понимающему и не могущему понимать молодому мальчику, которому наговорили, что он может прекрасно управлять сам один. И он смело отклоняет всякое участие в управлении представителей народа и говорит: «Нет, я сам».

Так что выходит, что управляемы мы не только не волей народа, не только не самодержавным царем, стоящим выше всех интриг и личных желаний, как хотят представить нам царя настоящие славянофилы, — но управляемы мы несколькими десятками самых безнравственных, хитрых, корыстных людей, не имеющих за себя ни, как прежде, родовитости, ни даже образования и ума, как тому свидетельствуют разные Дурново, Кривошеины, Деляновы и т. п., а управляемы теми, которые одарены теми способностями посредственности и низости, при которых только, как это верно определил Бомарше, можно достигнуть высших мест власти: Mediocre et rampant, et on parvient, ? tout.[75] Можно подчиняться и повиноваться одному человеку, поставленному своим рождением в особенное положение, но оскорбительно и унизительно повиноваться и подчиняться людям, нашим сверстникам, на наших глазах разными подлостями и гадостями вылезшим на высшие места и захватившим власть. Можно было скрепя сердце подчиняться Иоанну Грозному и Петру Третьему, но подчиняться и исполнять волю Малюты Скуратова и немецких капралов, любимцев Петра III — обидно.

В делах, нарушающих[76] волю бога, — в делах, противных этой воле, я не могу подчиняться и повиноваться никому; но в делах, не нарушающих волю бога, я готов подчиняться и повиноваться царю, какой бы он ни был. Он не сам стал на свое место. Его поставили на это место законы страны, составленные или одобренные нашими предками. Но зачем же я буду подчиняться людям, заведомо подлым или глупым, или то и другое вместе, которые 30-летней подлостью пролезли во власть и предписывают мне законы и образ действий? Мне говорят, что по высочайшему повелению мне предписано [не] издавать таких-то сочинений, не собираться на молитву, не учить моих детей, как я считаю хорошим, а по таким-то началам и книгам, которые опред[еляет] г-н Победоносцов; мне говорят, что по высочайшему повелению я должен отдавать подати на постройку броненосцев, должен отдать своих детей или имение тому и тому-то, или самому перестать жить, где я хочу, а жить в назначенном мне месте. Всё это еще можно бы было перенести, если бы это точно было повеление царя; но ведь я знаю, что высочайшее повеление тут только слова, что делается это вовсе не тем царем, который номинально управляет нами, а делается это г-ном Победоносцовым, Рихтером, Муравьевым и т. п., которых прошедшее я знаю давно, и так знаю, что я не желаю иметь с ними ничего общего. И этим-то людям я должен повиноваться и отдать им всё, что есть у меня дорогого в жизни.

Но и это бы можно было перенести, если бы дело шло только об унижении своем. Но, к сожалению, дело не в одном этом. Царствовать и управлять народом нельзя без того, чтобы не развращать, не одурять народ и не развращать и не одурять его тем в большей степени, чем несовершеннее образ правления, чем меньше управители выражают собою волю народа. А так как у нас самое бессмысленное и далекое от выражения воли народа правление, то при нашем управлении необходимо самое большое напряжение деятельности для одурения и развращения народа. И вот это одурение и развращение народа, совершающееся в таких огромных размерах в России, и не должны переносить люди, видящие средства этого одурения и развращения и последствия его.

Примечания
ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ И ПЕЧАТАНИЯ

Речь Николая II перед земскими представителями 17 января 1895 г. произвела на Толстого резко отрицательное впечатление, что явствует из его записи в Дневнике 29 января этого года: «Событие важное, которое, боюсь, для меня не останется без последствий, это дерзкая речь государя» (т. 53, стр. 4).

Толстой, живший зиму 1894-95 г. в Москве, проявлял большой интерес к происходившим событиям в связи с речью царя. Так, 19 января 1895 г. в дневнике С. А. Толстой записано, что у Толстого редактор «Русской мысли» В. А. Гольцев «читает тверской адрес и поданную новому государю петицию» («Дневники С. А. Толстой. 1891—1897», М. 1929, стр. 102); а 26 января: «Теперь второй час ночи. Левочка ушел на какое-то заседание, собранное кн. Дмитрием Шаховским, не знаю по поводу чего» (там же, стр. 103).

Толстой был на собрании, созванном по инициативе Д. И. Шаховского и состоявшем из представителей московской либеральной интеллигенции, где Толстого просили выступить в заграничной прессе от имени русской интеллигенции с протестом по поводу речи Николая II. Толстой, хотя и не отказывался исполнить просьбу собрания, «говорил, что его выступление не будет иметь желаемого эффекта, потому что протест с его стороны будет связан с той анархической позицией, которую ему приписывают, поэтому его голос не может получить значения протеста широких общественных кругов» (Д. И. Шаховской, «Толстой и русское освободительное движение» — «Минувшие годы» 1908, сентябрь, стр. 316).

29 января он записал в Дневнике: «Были на собрании Шаховского. Напрасно были. Всё глупо и очевидно, что организация только парализует силы частных людей» (т. 53, стр. 4).

Однако событие 17 января глубоко затронуло Толстого. 12 марта он сообщал Д. А. Хилкову: «Недавно я совсем было хотел написать письмо Николаю по случаю его речи земствам, но почувствовал, что руководило мною не доброе чувство, а, с одной стороны, раздражение, а, с другой, желание вызвать на гонение и оставил.... Может быть, так и не нужно, а может быть, придет случай и время, когда потребуется» (т. 68).

Из организации общественного протеста ничего не вышло. Единственным протестом русского общества против «неприличного поведения молодого царя» было анонимное открытое письмо к нему, изданное на гектографе в Петербурге и получившее широкое распространение в Москве и в других городах России. После оно было перепечатано за границей. Некто Карл Грунский (немецкий журналист), прочитав это письмо в немецких газетах, письменно обратился к Толстому 8 марта, спрашивая его, не он ли автор этого письма. Толстой отвечал ему 12 марта 1895 г.:

«Письмо Николаю II написано не мною. Письмо очень хорошее. Оно очень верно было передано в немецких газетах. Я не знаю автора письма. Автор же его не я уже потому, что я всегда подписываю то, что пишу» (т. 68).

27 марта 1895 г. Толстой оставляет в своем Дневнике запись, свидетельствующую о его намерении написать статью о взаимоотношениях русского общества и царя. Эта запись содержит в себе мысли, получившие затем подробное развитие в его статье о событии 17 января:

«Наследственность царей доказывает то, что нам не нужны их достоинства.... Безумие наследственности властителей подобно тому, чтобы вручить управление кораблем сыну или внучатному племяннику хорошего капитана» (т. 53, стр. 17—18). А в записи Дневника 10 апреля Толстой уже высказывает сильное желание написать свою предполагаемую статью: «Ужасно задирает меня написать об отношении общества к царю, объяснив это ложью перед старым [царем], но болезнь и слабость Сони задерживает» (т. 53, стр. 21).

Начало работы над статьей Толстой отметил в дневниковой записи 7 мая: «За эти два дня было то же.... Начал писать о 17 января. Но без entrain[179] и не пошло дальше» (т. 53, стр. 30).

Сохранился целиком автограф — первая, черновая, редакция статьи (см. описание рук. № 1). Автограф был написан в несколько приемов. В процессе работы Толстой из статьи исключил, безусловно по цензурным соображениям, отрывок о воспитании Николая II (см. вариант № 2). На третьей рукописи Толстой прервал свою работу над статьей и к продолжению ее более не возвращался.

Статья Толстого осталась неотделанной и при его жизни в печати не появлялась. Впервые была опубликована В. Г. Чертковым в 1917 г. в газете «Утро России» в №«№ 134 и 136 от 1 и 3 июня под заглавием «Бессмысленные мечтания».

В том же году под тем же заглавием была издана отдельной брошюрой (перепечатка из «Утра России»): Лев Толстой, «Бессмысленные мечтания», изд. «Набат», М. 1917. Тогда же была напечатана отдельной брошюрой книгоиздательством «Воля», без указания года.

В первопечатном тексте были введены две конъектуры без оговорки редакции: 1) вписана речь Николая II согласно помете Толстого в последней рукописи: «Вписать речь»; 2) после речи Николая II в сноске был помещен следующий отрывок:

«В официальном отчете в сообщении «Российского телеграфного агентства» сказано:

«Слова государя императора были покрыты восторженными «ура» присутствовавших, долгое время оглашавшими залы...

По окончании принесения поздравлений их величества отбыли во внутренние покои в пятом часу. Губернские предводители дворянства, уездные предводители и дворяне, входившие в состав депутаций, из дворца отбыли в Казанский собор, где отслужили благодарственное молебствие по случаю знаменательных слов его величества, высказанных при принесении поздравлений депутациями. Л. Т.».

В рукописях этого отрывка нет. Стоящие под ним инициалы «Л. Т.» можно объяснить исключительно небрежностью редакции газеты «Утро России». Издательство «Набат», выпуская статью брошюрой, этот отрывок напечатало без инициалов «Л. Т.».

В первопечатном тексте в сноске был помещен текст из черновика (рук. № 1) о воспитании Николая II (от слов: «Кто же такой этот молодой человек», кончая: «едва ли не 0,9 всех государей» (см. вар. № 2). В настоящем издании этот отрывок не включается в окончательный текст, как и другие отрывки, взятые В. Г. Чертковым из черновиков, помеченные Толстым словом «пр[опустить]».

В настоящем издании статья печатается по последней рукописи (№ 3) с заглавием, данным статье В. Г. Чертковым.

Первая конъектура первого издания, согласно воле Толстого, вводится в текст, но дополняемый текст речи Николая II заключается в прямые скобки. Вторая конъектура первого издания, как не оправдываемая рукописями, не принимается.

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ

1. Автограф. 11 лл. 4° и 1 л. почтового формата, исписанных, кроме л. 7, с обеих сторон. Черновая редакция статьи без заглавия и без даты. Начало: «17 января нынешнего». Конец: «без противодействия».

Извлекаются варианты №№ 1 и 2.

2. Копия с автографа рукой М. Л. Толстой с большими исправлениями автора. Заглавия нет. Первоначально рукопись содержала 21 лл. 4°. После переработки большая часть листов переложена в следующую рукопись. В данной рукописи осталось 3 лл. 4° и 2 отрезка. Начало: «Положение это действительно совершенно бессмысленно». Конец: <«и таковы мы все»>.

3. Рукопись, составленная из переложенных листов из рук. № 2 и копий с оставшихся в ней листов. Полный текст всей статьи с исправлениями рукой Толстого. 23 лл. 4° (из них 2 лл. с наклейками) и 1 отрезок.

Сноски

73. В рукописи далее написано: (Вписать речь). Воспроизводим эту речь по тексту газеты «Утро России» от 1 июня 1917 г. (№ 134).

74. Зачеркнуто: праздношатающие[ся] двоюродные и троюродные

75. [Будь посредственным и раболепным и достигнешь всего.]

76. В рукописи: не нарушающих

179. [увлечения]